Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

отец Никоман был придворным врачом и другом македонско­ го царя Амнита и сам происходил тоже из древнего рода вра­ чей. Некоторые историки склонны объяснять огромное естест­ венно-научное дарование Аристотеля его происхождением.

Ничего, конечно, невозможного в таком предположении нет. Точных сведений о годах его детства и юности у нас нет, но мы вправе думать, что его отец, сам человек образованный и занимавший очень видное общественное положение, дал свое­ му сыну хорошее образование. 18-ти лет (367 г.) Аристотель переехал в Афины и сразу поступил учеником в платонов­ скую Академию, в которой он оставался уже до самой смерти учителя, т. е. около двадцати лет. В Академии он, благодаря своему дарованию и невероятной трудоспособности, быстро выдвинулся и сам стал выступать с философскими и литера­ турными докладами. Клевета не пощадила Аристотеля, как она вообще не щадила великих людей. У некоторых писате­ лей сообщаются сведения о дурных отношениях между учите­ лем и учеником. Говорят даже о неблагодарности Аристотеля и т. д. Но сведениям этим верить нельзя, и потому я не стану на них долго останавливаться. До нас дошла одна элегия Ари­ стотеля, из которой видно, что он очень любил и чтил своего учителя. В ней между прочим есть такой стих: «Дурной не впра­ ве даже хвалить Платона». Но из этого, конечно, не следует, чтобы Аристотель весь отдался исключительно изучению того, что преподавал Платон. Наоборот, уже будучи слушателем Академии, он не только интересовался самыми разнообразны­ ми науками, но уже предпринимал и самостоятельные иссле­ дования. Да иначе и быть не могло, если принять в соображе­ ние, что в Академии он оставался до 37-летнего возраста: не только гениальный, но и обыкновенный человек в такие годы уже давно перестает быть учеником и становится самостоятель­ ным работником. После смерти Платона Аристотель на не­ сколько лет покидает Афины и до 342 или 343 года не имеет постоянного местопребывания. В 343 же году Филипп Маке­ донский пригласил его в воспитатели к своему тринадцати­ летнему сыну Александру, будущему завоевателю мира. Три

150

года он оставался при македонском дворе и затем, когда 16-летний Александр был привлечен отцом к участию в госу­ дарственных делах, Аристотель переехал в свой родной город Стагиру, а оттуда в 335 г. до Р. X., через 13 лет после смерти Платона, уже почти 50-ти лет, он снова вернулся в Афины и тут развил такую колоссальную научную, литературную и преподавательскую деятельность, которая кажется прямо не­ вероятной, превосходящей силы не только человека, но и сверхчеловека. Школа Аристотеля получила название перипа­ тетической, по мнению одних, вследствие того, что Аристо­ тель имел обыкновение, излагая свои лекции, ходить взад и вперед по аллеям; по мнению других, более вероятному, про­ сто от слова περίπατοι— аллеи: сад лицея или гимназии, посвя­ щенной Аполлону Лицейскому, был окружен тенистыми алле­ ями. Школа Аристотеля не была, однако, школой в том смысле, в каком теперь понимают это слово, т. е. местом пре­ подавания наук. Верный традициям Платона, Аристотель стремился к возможно более тесному сближению с ученика­ ми. Это была одновременно и школа и союз друзей, почти что орден; друзья часто собирались за общей трапезой и у них даже было, по-видимому, нечто вроде устава, которым опреде­ лялся общий порядок устройства общины и взаимоотношения ее членов. Во главе своей школы Аристотель стоял около 12 лет — до смерти своего воспитанника и покровителя Алек­

сандра Македонского. По смерти Александра, когда в Афинах началось сильное брожение среди недовольного македонским владычеством населения, положение Аристотеля, отношения которого к македонскому двору были всем хорошо известны, стало небезопасным. Все, конечно, тоже знали, что Аристотель был человеком науки и в политику не вмешивался. Но озлоб­ ление и ненависть не разбирают виноватых и не виноватых. Аристотеля привлекли к ответственности за оскорбление или непризнание народных святынь. В афинский суд он мало ве­ рил и предпочел добровольно удалиться в ссылку. Он пере­ ехал в Эвбею, где у него было небольшое поместье, передав свою школу другу и ученику Теофрасту. Но ему уже остава-

151

лось жить недолго. В 322 году он умер от застарелой болезни желудка, переживши своего великого друга и ученика Алек­ сандра Македонского всего на один год. Главные сочинения Аристотеля: его логика и теория умозаключений, соединяемые теперь в одну книгу, наз<ывающуюся> «Органон». Морали и политике посвящены сочинения, называющиеся «Этика Никомахова», «Этика Эвдемова», «Большая этика» и «Политика». Психология его изложена в трактате «О душе». Потом идут «Риторика» и «Поэтика». Очень много работ у него тоже по вопросам естественно-научным: «Естественная история живот­ ных», «Метеорология», «О Небе» и т. д. Аристотель считается основателем сравнительной анатомии и физиологии. Таковы были жизнь и труды Аристотеля. Того, что называется круп­ ными событиями, в жизни Аристотеля не было. Он, насколько нам известно, не знал и сильных душевных потрясений вроде того, например, которое выпало на долю Платона, так мучите­ льно пережившего трагическую смерть Сократа. И может быть, основная и огромная разница в философских устремле­ ниях и философских задачах Платона и Аристотеля главным образом определяется характером их личных переживаний. Оба они были исполинами, гигантами духа. Отчего же на­ правление их мыслей оказалось столь различным? Ведь Ари­ стотель к тому же был учеником и другом Платона и провел в его обществе более 20 лет. Конечно, как я уже говорил, сле­ ды влияния Платона все-таки несомненно заметны в системе Аристотеля — но не менее заметно и то раздражение, которое чувствует ученик против учителя. Оно отнюдь не случайно.

И замечательно, что Аристотель больше всего раздражается, когда ему приходится говорить о том, что составляет сущ­ ность платоновской философии — о его теории идей. Он не постеснялся в своей «Метафизике» сказать: «Называть идеи образцами и признавать, что отдельные вещи причастны к идеям, есть пустой разговор в поэтических метафорах»5. Для Аристотеля признать идеи за образцы вещей значит занимать­ ся пустой болтовней. Для Платона же отказаться от этого признания было равносильно тому, чтобы отказаться от фило-

152

софии. Или еще в другом месте «Метафизики» (VII. 14) Ари­ стотель утверждает, что Платон и его последователи, собст­ венно, никаких идей, как независимых сущностей, не знают6, а просто превращают отдельные видимые вещи в идеи, при­ бавляя к их названию словечко το αυτό — προστιθέντες τοις αισθητοις τό ί>ήμα τό αυτό (Metaph. VII. 16, 1040b34; Zeller. И-2. 293)7. По-гречески слово τό αυτό значит «сам по себе» — так что получается αύτόϊππος, αύτοάνθρωπος— т. е. лошадь сама по себе (или лошадь вообще), человек сам по себе или человек вообще и т. д. Ирония и едкая насмешка, скрытые в этом за­ мечании, тоже свидетельствуют о раздражении Аристотеля. И ведь главное: формально Аристотель прав. Платон ведь и в самом деле признавал идеи всех существующих вещей, как бы удваивал мир. Но, конечно, не тем, что прибавлял словечко «сам» и говорил αύτοάνθρωπος, самочеловек или αύτόϊππος, са­ молошадь. Платон, несомненно, не только говорил, но и видел за человеком, за лошадью, за каждым предметом, представля­ ющимся нашим глазам или, лучше сказать, нашему чувствен­ ному восприятию, что-то еще, что постигается особым духов­ ным зрением. Как вы помните, обыкновенные вещи, то, что мы считаем действительностью, реальностью, представлялось ему чем-то несуществующим, тенью действительности, кото­ рая может нас удовлетворить только до тех пор, пока мы не приобщились хоть на миг действительности настоящей. Соот­ ветственно этому Платон рвался из нашего мира в мир иной, который он, может быть, и не умел сделать доступным всегда и всем, который, быть может, и для него самого был доступен только в редкие минуты душевного подъема и вдохновения. Но для него философствовать значило стремиться к этому миру и оттого, как я вам уже говорил в предыдущий раз, для Платона философия была больше, чем знание: для него она была некоторым внутренним деланием. Истину нельзя расска­ зать, показать: ее нужно, по Платону, припомнить. То есть нужно человеку сделать некое напряжение или целый ряд ду­ ховных напряжений, чтобы сбросить с себя тяжелые оковы эмпирического мира и воспарить в мир горний, где только и

153

можно созерцать чистую истину. Оттого он и утверждал, что философствовать значит готовиться к смерти и умирать и что такое назначение философии для всех остается тайной, даже для тех, кому эта тайна выдана. Ибо недостаточно от другого человека узнать такую тайну: нужно уметь ее воспринять — иначе вы будете только ее оболочку видеть, знать слова, в которые она облечена, но ее самой не постигнете. И я пола­

гаю, что сущность теории идей связана с платоновским пони­ манием задач философии. Словечко αυτό — сам, над которым смеется Аристотель, на самом деле для Платона вовсе не сло­ вечко, не пустой звук. Когда он говорит αύτοάνθρωπος, самоче­ ловек, он с этим связывает очень многое. Может быть, потому ему удалось постичь Сократа, что он умел в нем за просто че­ ловеком, который, подобно всем другим людям, был смерт­ ным, возникшим и, стало быть, обреченным существом, уви­ деть идею человека, идеального человека, вечно себе равного и не знающего тех случайных перемен, которым подвержены видимые «вещи». Сократ был старый, очень некрасивый, очень бедный человек, незнатного рода — но Платон увидел в нем лучшего из людей. Искусство, дар усматривать под бед­ ной, жалкой видимостью иную, вечную сущность — и было тем искусством, которым похвалялся Сократ и которое цели­ ком ему удалось передать в наследство своему великому уче­ нику. Но Аристотель как раз менее всего склонен был так по­ нимать задачи философии. И в этом его коренное отличие от Платона. Столь важное, что можно согласиться с теми, кото­ рые утверждают, что историю философии следует рассматри­ вать как два широких, но никогда не сливающихся потока, из которых один берет начало в Платоне, другой в Аристотеле. И в настоящее время вопрос о том, на чьей стороне послед­ няя истина, остается открытым. Может быть, Фихте и прав, когда говорит, что каждый человек выбирает себе философию сообразно своему душевному складу и что, следовательно, мы, так сказать, предопределены к тому или иному философскому миросозерцанию характером наших душевных запросов8. Од­ них влечет к идеализму Платона, других к позитивизму Ари-

154