Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

шим принципом, и положением, не требующим доказа­ тельств. Это имеет огромное значение для положительной на­ уки, ибо, с одной стороны, дает ей исходные пункты, а, с другой стороны, кладет пределы бесконечным вопросам и

сомнениям. Аристотель прямо заявляет, «что требовать дока­ зательств для всего есть признак философской невоспитанно­ сти. Ибо невозможно все доказывать: такое желание повело бы нас к бесконечному регрессу, так что в конце концов вся­ кое доказательство стало бы немыслимым. Если же, — повто­ ряет он еще раз, — можно говорить о чем-либо, что никаких доказательств не требует, то едва ли можно указать еще на ка­ кой-либо принцип, столь мало требующий доказательств, как закон противоречия» (Metaph. IV. 4, ЮОбаб). Уже из этого вы видите, что Аристотеля никак нельзя назвать чистым эмпири­ ком. Он отлично видел, что на основании одних опытных дан­ ных мы никак не можем построить прочное здание науки.

Но это все-таки не помешало ему высоко ценить опытное зна­ ние. Он подробно и обстоятельно излагает теорию индукции, т. е. метод обобщения частных наблюдений. Он знает, конечно, что наблюдение даже и над большим количеством случаев не обеспечивает правильности общего вывода. Напр<имер>, жи­ тели средней Европы, хотя их очень много, могли бы все-таки прийти к ложному выводу, если бы на основании многочис­ леннейших наблюдений над тем, что бывает только в Европе, они пришли к заключению, что день и ночь всегда продолжа­ ются меньше суток. В полярных странах, как известно, зим­ няя ночь и летний день много продолжительнее. Ввиду такого недостатка индуктивного метода Аристотель предлагает в под­ могу ему диалектику или вероятные доказательства, которые состоят в сопоставлении существующих мнений. Каждое мне­ ние ведь основывается на чем-либо и сопоставление мнений противоположных до известной степени обеспечивает прави­ льность наших суждений. Конечно, современным научным требованиям аристотелевская теория индукции уже не удов­ летворяет. Но он поражает тем, какое огромное количество наблюдений было им сделано и как заботливо эта работа ис-

170

полнена им. Нужно не забывать, при каких условиях он свои наблюдения производил. Ни часов, ни термометров, ни баро­ метров, ни телескопов, ни других приборов, которыми пользу­ ются современные ученые, в его распоряжении не было. При­ ходилось работать в условиях, при которых, кажется, и сделать ничего нельзя. Если иметь это все в виду, то нельзя слишком высоко оценить заслуги Аристотеля в области опыт­ ных наблюдений. Его так же занимали вопросы об основных принципах, о начале бытия, как и частные вопросы отдельных опытных наук. И нельзя сказать, какие он считал более важ­ ными. Начала упрочивают, обосновывают всякое знание.

И знание есть только тогда знание, когда оно представляется нам чем-то органически связанным, т. е. таким, все части ко­ торого составляют нечто единое, как части человеческого или животного организма. Поэтому, конечно, он, как настоящий философ, равно стремился и к расширению знания и к объе­ динению его. Он боится бессвязности в науке. Он говорит в Метафизике (XII. 10, конец): «Бытие не хочет быть дурно управляемым. Никогда многовластие не приносит пользы. Один только должен властвовать» (ουκ αγαθόν πολυκοιρανίη* είς κοίρανος έστω)22. Это образная форма, выражающая господст­ вующую и ныне в науке тенденцию к монизму, т. е. к прове­ дению единого принципа в объяснении всего происходящего во вселенной; как видно из приведенных слов Аристотеля, он весь был проникнут этой идеей. И еще нужно прибавить, что Аристотель, в противоположность Платону, столь склонному к мифам и теологическому пониманию мира, ищет своего еди­ ного принципа не в живом, личном существе, а в отвлеченной, безличной идее. Аристотель, конечно, употребляет слово и бог, и боги, и божественный, но он более всего озабочен тем, чтобы не дать повода понимать слово «бог» в том смысле, в каком оно принималось народной религией эллинов или впо­ следствии принималось в христианстве. Его бог есть только движущее начало. Понятие о личном боге, свойственное рели­ гиям, Аристотелю в такой же мере чуждо, в какой оно чуждо огромному большинству философов, древнейших и новейших.

171

В конце концов он мог бы связать знаком равенства два поня­ тия, как это мы встречаем у Спинозы, и заявить, что Deus - Natura23. Так что, если угодно, Аристотель мог бы повторить за Спинозой (Ethica. I. 17. Scholium): «Nam intellectus et vo­ luntas, qui Dei essentiam constituèrent, a nostro intellectu et vo-

luntate toto caelo differre deberent, nee in ulla re, praeterquam in nomine, convenire possent; non aliter scilicet, quam inter se con-

veniunt canis, Signum cseleste, et canis, animal latrans»24. Так что едва ли правы те, которые причисляют Аристотеля к деистам. Скорей нужно считать, что Аристотель в своей философии искал исключительно «естественных» объяснений и только такие объяснения считал научными, т. е. приемлемыми. Поэ­ тому мы вправе Аристотеля причислить к рационалистам и даже в значительной степени считать его родоначальником рационализма, т. е. учения, по которому разуму человеческому дано охватить и постигнуть все разнообразие и всю таинст­ венную сложность бытия, и именно в силу того, что бытие и разум в каком-то смысле соизмеримы. Но к допущению все­ могущего и всеблагого существа, озабоченного судьбами чело­ века, — это допущение предполагается всеми положительны­ ми религиями, и на нем ведь основана возможность молитвы, — у него было так же мало склонности, как и к до­

пущению сверхъестественного вмешательства. Все в мире про­ исходит по заведенному от века порядку, и порядку естест­ венному, т. е. такому, который, увидев, разум постигает как единственно возможный. И бог потому определяется Аристо­ телем, как первый неподвижный двигатель — κινούν άκίνητον (primum movens immobile)25. Этот двигатель, эта первопричи­ на и есть энтелехия того, что существует только в возможно­ сти, т. е. материи; благодаря ему материя из неопределенного возможного существования переходит в определенное состоя­ ние действительного бытия, т. е. принимает ту или иную фор­ му отдельных вещей. Из этого следует, что, по Аристотелю, движение, как и материя и форма, которых взаимоотношение объясняется движением, вечно т. е. не имеет ни начала, ни конца. В «Метафизике» (XII. 6, 1071Ь6) он прямо говорит:

172

«Невозможно, чтобы движение возникло когда-нибудь или исчезло; оно всегда было». А раз есть вечное движение, то должен быть и двигатель, который является причиной этого движения, тот κινούν άκίνητον или primum movens immobile, который в системе Аристотеля является высшим и первым началом. И если он говорит о том, что все определяется пер­ вым двигателем, что к этому первому двигателю стремится бесформенная и только в возможности существующая мате­ рия, то это не следует понимать так, как будто бы первый двигатель или бог был творцом мира. Даже такие изречения, как ό θεός καΐ ή φύσις ουδέν μάτην ποιούσιν. (De Caelo, 1. 4.

закл.26; Zeller. П-2. 370), т. е. «бог и природа ничего не делают напрасно», вовсе не значат, что Аристотель приписывал богу или природе сознательные цели или задачи, как это, напри­ мер, приписывает Библия Творцу в сказании о сотворении мира. Нет, здесь опять уместно напомнить слова Спинозы, что воля и разум бога имеют столь же мало общего с волей и разумом человека, сколько созвездие Пса с псом, лающим животным. Аристотель, конечно, как настоящий и большой философ, не мог не чувствовать красоты мироздания и не ди­ виться стройности и порядку, господствующему во вселенной. Его поражали тоже творческие способности человеческой ду­ ши. Но отсюда еще, понятно, далеко до признания Бога, как живого и сознательного начала. И если хотите, отсюда ближе к идее безбожного, естественного объяснения мира. Собствен­ но идея бога, как она представлялась верующим, всегда свя­ зывалась не с мыслью о стройном порядке во вселенной, а с мыслью об отступлении от порядка, не с космосом, который виден всегда, а с хаосом, который проступает время от време­ ни и потому кажется непонятным и странным исключением, требующим себе особого объяснения. Оттуда и слова псалмо­ певца: de profundis ad Те, Domine, clamavi — из глубины, из пропасти взывал к тебе, о Господи27. Т<ак> ч<то> как раз тог­ да, когда человеку начинает казаться, что природа способна творить многое напрасно и вопреки разуму, что порядок и стройность хотя и большей частью наблюдаются, но не всегда

173

и что, наконец, то, что случается редко и хотя бы в виде кажу­ щегося исключения, может быть так же важно и значительно, как и то, что бывает постоянно, только тогда, говорю я, ему начинает казаться, что естественное объяснение мира недоста­ точно. Так, вероятно, было с Платоном, когда казнили Сокра­ та. Но это «только» было для Платона так значительно, что перевешивало все общие соображения о строе мира. У Ари­ стотеля такого момента в жизни не было. И весь его фило­ софский интерес направлен именно к тому, что наблюдается постоянно. «Все, что есть, — говорит он, — есть всегда или по необходимости (под необходимостью мы понимаем не внеш­ нее принуждение, а ту необходимость, которая имеет место при умозаключении), или большей частью, или не большей частью и не по необходимости, но случайно. Так, например, летом иногда бывает холодно, но это не необходимо и бывает не часто, но случайно. Случайное, таким образом, есть то, что правда бывает, но не по необходимости и не всегда и не по большей части. Этим мы сказали, что такое случайное и отсю­ да ясно, отчего о нем не бывает науки: ибо всякая наука име­ ет своим предметом то, что бывает всегда или по большей ча­ сти, случайное же не относится ни к тому, ни к другому»28. Эта направленность мысли на постоянное, стремление к объе­ динению всего нашего знания посредством единого начала и готовность добровольно ограничить сферу познаваемого на­ ряду с отвращением ко всему, что выходит за пределы воз­

можного опыта, и сделали из Аристотеля основателя положи­ тельной философской науки. Он не хочет ничего принимать на веру, для всего требует основания — либо в непосредствен­ ном усмотрении, либо в возможности быть выведенным из того, что непосредственно усматривается. И хотя в Средние века схоластика пыталась приспособить Аристотеля к нуждам католической теологии и, как известно, приспособила его очень удачно, он все же по основным чертам своего характера и своих задач был, есть и всегда будет не теологом, а наибо­ лее замечательным представителем типа ученого или, как го­ ворил Д.С. Милль о себе, положительного мыслителя. Это

174