Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

одну вещь нельзя сказать, что она есть, про все надо сказать, что они, как выражаются в философии, «становятся», ибо все время они переходят от одного состояния к другому. В этом основная мысль Гераклита, которой суждено было сохранить­ ся и сыграть огромную роль в истории человеческой мысли. Все течет, все непрерывно превращается и ничто не остается неизменным. В этой изменяемости, отрицающей возможность постоянно пребывающих вещей, Гераклит Темный видит сущ­ ность мира. Таким образом, по его мнению, нет действительно существующих вещей, но каждая вещь только бывает и исче­ зает в игре вечного мирового движения. В противоположность своим предшественникам, началом для Гераклита является не неизменная, всегда себе равная сущность, но само движение. И все вещи суть только образы и внешнее выражение движе­ ния. Потому, вероятно, он и считал сущностью и первоначалом мира (αρχή — Zeller. I. 585)14 — уже не воду, как Фалес, и не воздух, как Анаксимен, а огонь, который действительно из всех чувственно воспринимаемых впечатлений, пожалуй, наиболее приемлем как символ вечно изменяющего(ся), никогда себе неравного. И затем тот же Гераклит, заметивший и так смело, сильно и образно описавший непрерывную вечную смену яв­ лений, естественно был приведен к мысли, что πόλεμος πάντων μέν πατήρ έστι πάντων δέ βασιλεύς (Zeller. I. 596)15, т. е. что отец и всего есть борьба. И действительно, если чувствовать во всем только смену явлений — то получается такое впечатле­ ние от мира, что все вещи в нем борются за место. Победив­ ший сегодня будет побежден завтра, но борьба, которая ни­ когда не начиналась, а всегда была, никогда не окончится, а всегда будет. Такова, в общих чертах, философия Гераклида. Она представляет собой новый и огромный шаг вперед. Ион<ий>ские мыслители Фалес, Анаксимандр и Анаксимен постигали уже мир, как единое и стремились подчинить все

частное и отдельное целому. Но целое им еще представлялось

вчувственном, материальном образе — в виде воды, воздуха. Гераклит впервые допустил, что начало (αρχή) может быть не

восязаемом, а в умопостигаемом, не в вещи, а в идее, хотя,

70

конечно, идея ему все же представлялась в виде крайне утон­ ченной и подвижной материи — огня.

Еще в большей степени это можно сказать о его великом современнике Пармениде из Элей, главе так называемой элеатской школы. Точных сведений о годах его рождения и смер­ ти мы не имеем. Приблизительно же годом расцвета его сил

идеятельности нужно считать 500 г. до Р. X.16 Он был учени­ ком Ксенофана и хорошо знаком был с учением пифагорейцев (о которых мы еще будем говорить) и с видными представи­ телями этого учения, которые, по преданию, убедили его по­ святить свою жизнь философии. Основная мысль Парменида

τό γαρ αυτό νοειν εστίν τε και είναι, которая переводится некото­ рыми, что «мышление и бытие есть одно и то же» (Рагт. V. 40; Zeller. I. 512), другими же, что одно и то же есть мысль

ито, о чем она мыслит17. Но, как бы мы ни переводили при­ веденное положение, для нас важно, что Парменид первый почувствовал и выразил некоторую, до него никем не заме­ ченную связь между мышлением и бытием. И теперь люди продолжают думать по-разному: одним кажется, что бытие со­ вершенно самостоятельно, так что если б не было ни одного сознательного, способного к мышлению существа, что если бы вообще не было сознания, то бытие оставалось бы самим со­ бой, т. е. таким, каково оно сейчас. Но теперь все, по крайней мере, знают, что тут кроется вопрос огромного значения.

И его впервые поставил Парменид. С Парменида философия стала уже неизменно разрабатывать вопрос о «сущности» ве­ щей, как о чем-то умопостигаемом. Так что хотя его учение

иявляется односторонним, но тем не менее, а может, потому оно оказало такое сильное влияние на последующий ход раз­ вития греческой философии. Всякой односторонности свойст­ венна сила, и новая идея вернее себе прокладывает путь, если она получает преувеличенное резкое выражение. «Только су­ ществующее есть, — учит Парменид, — несуществующее же так же мало может быть, как оно может быть мыслимо или высказано. Величайшее безумие и непостижимейшее заблуж­ дение есть относиться к бытию и небытию, которые так раз-

71

личны, одинаково»18. Это, по учению Парменида, нужно прежде всего постичь, тогда и все остальное станет понятно. «Сущее не может иметь начала, оно не имеет конца. Про него нельзя сказать, что оно было или что оно будет. Оно есть. Ибо как оно могло иметь начало? Из чего? Из несущего?

Но не-сущего нет, и из него ничто не может иметь начало. Из сущего? Но тогда оно есть собственное начало. Так же оно не может перестать существовать. Ибо то, что было или будет, того нет, а о сущем нельзя сказать, что его нет. И мышление есть мышление бытия» (Zeller. I. 513)19. Парменид с особой настойчивостью противопоставляет истину тому, что он назы­ вает мнением. Истина постигает единое, вечное, неизменное, не знающее ни конца, ни начала сущее. Мнение, наоборот, по­ стигает внешний образ мира, то, что имеет начало и конец, то, что изменяется, что представляется как множественность, или, как он говорит, то, чего нет. Философ, по учению Парменида, должен знать и истину, и мнение — для того, чтобы первую принять и пренебречь вторым. Но самое дурное — это не уметь отличать то, что есть, от того, чего нет и что только ка­ жется. Это смешение является источником величайших за­ блуждений. Вы видите, что и Парменид, как его предшествен­ ники, особенно Анаксимандр, делает напряженнейшие усилия, чтоб вырваться из власти видимого мира, где царит гибель и уничтожение, где в обидном непостоянстве одни вещи сме­ няют другие, чтоб потом в свою очередь быть поглощенными новыми вещами. И из мира этой видимой действительности он стремится в иной мир — мир чистой, всегда себе равной, неизменной и вечной истины, в мир мысли, в мир идеи, от­ крытой и доступной уже не чувственному восприятию, а сверхчувственному разуму. Парменид с его формулой «од­

но и то же есть мысль и то, о чем она мыслит» есть родонача­ льник философского идеализма, который впоследствии с ге­ ниальной проникновенностью и удивительной широтой раскрылся в учениях Сократа и Платона и который в наши дни так же привлекает ищущие умы, как он их привлекал в древности.

72

Преемником Парменида был его друг и ученик Зенон (не надо его смешивать с другим философом Зеноном, основате­ лем стоической школы, жившим в конце IV и во второй поло­ вине III столетия до Р. X.)20; он во всем следовал своему учи­ телю и известен не столько тем, что он продолжал развивать идеи элеатской школы, сколько придуманными им способами доказательств своего учения. Аристотель считает его изобрета­ телем диалектики, той диалектики21, которая, как мы увидели, в руках софистов привела к убеждению, что нет разницы между истиной и ложью, но потом в руках Сократа, Платона, Аристотеля и др. как раз привела к противоположному, т. е. дала людям прочные критерии и масштабы мышления. Мы помним, что Парменид доказывал единство и неделимость су­ ществующего. Он исходил из общего анализа сущего. Зенон же поступал обратно: он доказывал невозможность и противо­ речивость обычных представлений о множественности и изме­ няемости вещей. Вот его аргументация против множественно­ сти (первый парадокс Зенона). Если вещей много и каждая вещь может делиться, как это всем кажется, на бесконечно большое количество частей, то каждая вещь зараз оказывается и бесконечно малой, и бесконечно большой. Бесконечно ма­ лой — ибо среди огромного, бесконечно огромного количества вещей она, само собой разумеется, является одной из беско­ нечно малых, в сумме дающих бесконечно большое количест­ во; бесконечно большой — ибо она может быть разделена на бесконечно большое число частей, сравнительно с которыми она окажется бесконечно большой. Это — возражение против тех, которые признают, что частицы делимы и имеют величи­ ну. Если же признать, что они не имеют величины и недели­ мы, т. е. равняются ничему, то сколько раз бы мы ни брали их слагаемыми, из ничего не выйдет ничего, и никакая вещь не может из этих частей получиться, не может получиться и мир22. Второй парадокс Зенона — аргументы против движе­ ния. Один аргумент называется «Ахиллес и черепаха», дру­ гой — «Стрела»23. Ахиллес находится в 10 шагах от черепахи и движется в 10 раз быстрей черепахи. Когда он ее догонит?

73

Зенон доказывает, что никогда. И в самом деле, когда Ахил­ лес сделает 10 шагов, черепаха сделает один шаг; Ахиллес сде­ лает один, черепаха Ую; Ахиллес — Vio, черепаха — Vioo

и т. д., до бесконечности. Всегда некоторое, хотя бесконечно малое расстояние окажется между черепахой и Ахиллесом, т<ак> ч<то>, вопреки очевидности выходит, что, хотя бы Ахиллес целый век гнался за черепахой, он ее никогда не до­ гонит. Смысл рассуждений, называющихся «Стрела», прибли­ зительно такой же. Мы выпустили стрелу. <Раз> в каждый данный момент она находится в каком-нибудь определенном месте пространства, то, стало быть, она находится в покое. Итак, получается, что в каждый данный момент она находит­ ся в покое, стало быть, она всегда находится в покое и движе­ ние есть обман наших чувств, по существу же оно невозмож­ но. Такова аргументация Зенона (Zeller. I. 540-546). Смысл ее в том, повторяю, чтобы показать, что обычные представления людей о множественности и изменяемости вещей заключают в себе внутренние противоречия и не выдерживают вниматель­ ной критики. Мы не будем здесь разбирать вопрос, насколько зеноновская аргументация основательна. Скажу только, что, по мнению некоторых, она в известной своей части до сих пор не опровергнута. Так думает, напр<имер>, Гегель24. Для нас гораздо существеннее то, о чем я уже упомянул: через Зе­ нона люди пришли к диалектическому способу мышления, т. е. научились путем вскрытия кроющихся в понятиях проти­ воречий очищать их от ложного содержания. Конечно, это орудие мышления очень опасное: им можно пользоваться и

для дурных, и для хороших целей, но ведь это старая история: все можно использовать для противоположных целей. Огнем можно и сжечь, и согреть дом. Софисты пользовались диалек­ тикой, чтобы доказывать неопытным юношам, что человек мо­ жет делать все, что ему взбредет в голову. Сократа и Платона диалектика привела к учению о высшем добре и вечной истине.

Последний из четырех представителей элеатской школы, Мелисс, ничем особым не выдался, и с нас будет достаточно только знать его по имени.

74