Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

все-таки искал начала в вещах, воспринимаемых непосредст­ венными чувствами. Ученик искал уже начала, я бы сказал, более метафизического, постигаемого если не чистым умом, то уже не чувственно, как вода. И это начало, невидимое глазом, но постигаемое умом, он называет άπειρον и говорит, что, хотя от него все происходит, оно не происходит ни от чего. Он его называет бессмертным, не гибнущим, не происшедшим и не­ уничтожимым. Дальнейших определений этого άπειρον, безгра­ ничного мы не имеем. Но именно потому, что оно безгранич­ но, из него могло получиться бесконечное количество вещей и предметов, наполняющих мир. Ибо бесконечное исчерпать не­ льзя, сколько ни черпай, на все хватит. Но тут возникает вто­ рой основной философский вопрос. Начало всего (αρχή), есть бесконечное, безграничное — άπειρον. Оно не имеет ни начала, ни конца. Оно не знает гибели и уничтожения, ибо не имеет рождения. Каково же отношение этого бесконечного первона­ чала к конечным, отдельным вещам? Ведь конечные вещи по­ тому и конечны, что они имеют происхождение, т. е. возника­ ют во времени, и они же знают гибель, т.е. в тот или иной момент перестают существовать. Каждый предмет, какой вы ни назовете, ведь не всегда был, а когда-то возник — напри­ мер, эта книга, это перо, этот стол, эта собака, эта роза и т. д., все, что вы ни видите пред собой, не всегда существовало; когда-то его не было, потом оно возникло и стало существо­ вать и затем, мы это знаем наверное, в свое время вновь ис­ чезнет, снова перестанет существовать. И вот эта противопо­ ложность между тем, что не возникает и не исчезает, с одной стороны, и между тем, что имеет возникновение, что рождает­ ся (γένεσις) и что гибнет и умирает (подвержено φθορά), пора­ зило уже внимание Анаксимандра. Он спрашивает себя, како­ вы причины того, что отдельные вещи конечны, т. е. что было когда-то время, когда их не было, и снова наступит время, когда их опять не будет. И вот из всего, что писал Анаксимандр, дошел до нас только один маленький отрывок, вроде афоризма, в котором он дает ответ на этот вопрос; приведу его в дословном, по возможности, переводе: «Из чего прои-

65

зошли все вещи, в это они, погибая, обращаются, по требова­ нию справедливости, ибо им приходится в определенном порядке времени претерпеть за свою нечестивость кару и воз­ мездие» (Simpl. Phys. 6а; Zeller. I. 195, 210)8. Постарайтесь как можно глубже вдуматься в смысл этого изречения, т<ак> к<ак> в нем уже созрел второй основной мотив эллинской философии. В дальнейшем мы на каждом шагу будем встреча­ ться с мыслью Анаксимандра, хотя и в иных, иногда более, иногда менее удачных выражениях. Анаксимандр считает, что все отдельные вещи каким-то незаконным способом вырвались из небытия к бытию. По какому-то вечному закону правды и справедливости отдельным вещам не следовало бы существо­ вать. Ни отдельные люди, ни животные, ни растения, ни даже неодушевленные предметы не в праве были выходить из лона единой, вечной сущности в этом мире. Не вправе были — и все-таки, пренебрегши изначальным законом, какой-то хит­

ростью все-таки вырвались на свет и за это несут наказание.

Все они подвержены тлению и гибели, а живые существа — смерти. И возмущаться этим нельзя. Ибо гибелью искупают отдельные вещи свою вину, свой первородный грех. Я нароч­ но употребил слово «первородный грех», ибо для всякого, я думаю, ясно, насколько мысль Анаксимандра близка по суще­ ству своему той идее, которая заключена в библейском сказа­ нии о грехопадении первого человека. Когда человек ослушал­ ся бога, захотел быть не таким, как того требовал бог, захотел вырваться из того лона, в котором ему полагалось жить, бог изгнал его из рая и положил предел его существованию: из праха ты возник, в прах ты и обратишься, таков был грозный приговор разгневанного бога. О каком-нибудь заимствовании тут, конечно, и речи быть не может. Древние греки были со­ вершенно отрезаны от древних евреев, и общение между гре­ ками и евреями было почти так же невозможно, как общение между нами и жителями луны, если бы таковые там имелись. Но, очевидно, мысль обоих народов была поражена видом ги­ бели и смерти. Один и тот же вопрос привел и к одинаковому разрешению. Не может быть, говорит Анаксимандр, чтоб веч-

66

ные законы решали несправедливо. Если все отдельные вещи осуждены на гибель, значит, они этой гибели заслужили.

То же сказано и в Библии, только там мысль выражена в об­ разах: раз человек умирает, стало быть, он смерти заслужил. У Анаксимандра преступление состояло в том, что человек са­ мовольно вырвался из лона единого безграничного; в Библии в том, что он ослушался Бога. Искушение же смертью призна­ ется равно необходимым и в том, и в ином случае. Я просил вас обратить особенно внимание на приведенное изречение Анаксимандра, т. к. оно, благодаря своей простоте и кратко­ сти, и лучше запоминается, и яснее воспринимается, чем бо­ лее сложные, связанные с мыслью Анаксимандра схемы позд­ нейших эллинских философов. Смысл тут в том, что первооснова мира не в индивидуальном, частном, отдельном существовании, а в целом, в едином, в том, что выше, что над отдельными личностями. Если вы это будете иметь в виду, вам уже понятнее будут слова, сказанные Аристотелем о фи­ лософии (я их приводил уже в прошлый раз), что другие нау­ ки, может быть, полезнее философии, но философия лучше других наук. И действительно, о пользе можно говорить, пока мы имеем в виду отдельных людей. Мне полезны и дрова, и хлеб, и сапоги, и т. д. — мне, как конечному, т. е. возникшему и осужденному на гибель, существу. Но поскольку я вышел из «безграничного» и в «безграничное» снова вернусь, все по­ лезные вещи уже для меня значения не имеют. Я уже ищу «лучшего», того, что может помочь мне ценить и любить веч­ ное, а этому учит философия. Ибо из всех наук только одна философия рассматривает мироздание не как нечто преходя­ щее, а, употребляя любимые слова Спинозы sub specie aeternitatis, — в перспективе вечности. И тут тоже мы можем наблю­ дать, как близко соприкасается философия с религией. Если первая Заповедь гласит: «возлюби Господа Бога своего всем сердцем своим и душой», то первая философская заповедь гла­ сит почти то же: умей оторваться от своих преходящих времен­ ных интересов и возлюби всей душой и всем твоим сердцем то, что выше тебя, то, что над тобой, — Вечную Истину.

67

Следующим за Анаксимандром ион<ий>ским философом был Анаксимен (588-524)9. На нем мы долго останавливаться не будем, т<ак> к<ак> его значение в философии не так вели­ ко. Он учил, что началом всего был воздух. Ему казалось, что, как выражается о нем Аристотель, «изменчивость воздуха до­ статочна для перемен», т. е. воздух, как более легкий и подвиж­ ный элемент, скорее способен подвергаться всякого рода пре­ вращениям, наблюдаемым нами на земле, чем другие элементы.

Теперь мы перейдем к двум великим представителям досократовской философии — Гераклиту и Пармениду. Но прежде упомянем еще о Ксенофане (576-480), который счита­ ется основателем т<ак> н<азываемой> элеатской школы10. Он был известен как первый, выступивший смело и открыто про­ тив антропоморфизма древней религии и многобожия. Антро­ поморфизм, т. е. наклонность мало развитого ума приписы­ вать богам все те свойства, т. е. достоинства, но вместе с тем недостатки и пороки, которые свойственны людям, был очень распространен среди греков. Боги враждуют между собой, хитрят, обманывают, мстят и т. д. — даже в «Илиаде» и «Одиссее» об этом достаточно рассказано. Ксенофан первый стал осмеивать богов, слишком похожих на людей. Он же проповедовал идею единобожия. Правда, единобожие Ксенофана было иное, чем единобожие евреев, — он не признавал личного бога. По-видимому, ему принадлежит выражение ëv καΐ πάν (т. е. единое и все, либо всеедино)11, то выражение, которое считается и по настоящее время наилучшей форму­ лой для учения пантеизма. Мир есть одно целое, единое и есть Бог. Это целое, этот мир, это единство — и есть Бог пан­ теистов. И этот Бог — вечен и всегда себе равен. Ксенофан признает за Бога абсолютную неизменяемость — и противопо­ ставляет неизменяющегося Бога постоянно наблюдаемой в мире смене явлений, как их основу и начало. В этом заслуга

Ксенофана. Но остается вопрос: с одной стороны, неизменная основа, вечный, всегда себе равный Бог; с другой стороны, по­ стоянно изменяющийся мир. Какое отношение между Богом и миром? Из этого вопроса и возникло два противоположных

68

учения древности — учение Гераклита, которого за неясность и трудность его изложения (по мнению некоторых, умышлен­ ную) древние прозвали Гераклитом Темным, — и учением Парменида.

Гераклит (535-475)12 Темный развил свое философское учение в противоположность обычным суждениям и мнениям людей. Огромная масса, большинство людей, толпа, не имеет, по его убеждению, чутья к вечной истине. Если бы даже исти­ на предстала пред ними без всякого покрывала, открытой — они бы ее не узнали. Истина им кажется менее всего заслужи­ вающей доверия. Если вы им назовете истину, они не услы­ шат ее, точно они были бы глухими. И вообще, по мнению Гераклита, люди живут как во сне и даже лучшие между ними заблуждаются. Главным же заблуждением людей, по мнению Гераклита, является уверенность их в том, что в осно­ ве вещей лежит некоторое неизменное бытие. На самом же деле, в мире нет ничего прочного и всегда себе равного, но все в нем непрерывно меняется, как в потоке, где одна волна всегда следует за другой и сменяет. Оттуда и знаменитое его изречение πάντα ρει (Zeller. I. 578)13, все течет. Все изменяет­ ся и переходит в свою противоположность. День бывает то длинным, то коротким; тоже и ночь; жара сменяет прохладу; солнце то отдаляется от нас, то приближается. Видимое пере­ ходит в невидимое; невидимое в видимое, одно становится на место другого, одно погибает от другого, большое питает­ ся малым, малое питается большим. И человеку природа то дает, прибавляет, то отнимает от него; она делает его боль­ шим, когда прибавляет, меньшим, когда отнимает. День и ночь это — одно, которое бывает то темным, то светлым; це­ лебное и вредное, верхнее и нижнее, начало и конец, смертное и бессмертное — все одно. Из живого делается мертвое, из

мертвого живое, из молодого — старое, из старого молодое; из бодрствующего спящее, из спящего бодрствующее. Поток воз­ никновения и уничтожения никогда не останавливается.

В этом постоянном движении — вся жизнь и наше чувство жизни; только в нем вообще и кроется бытие вещей; ни про

69