Материал: Шахбазян Ю. АМБАРЦУМЯН. Этапы жизни и научные концепции

организующей силой ее движения вперед служило и служит психическое начало, могущественно воздействующее на общественное движение человека по пути прогресса, которое называется правом вместе со своим “младшим братом” — нравственностью. Это психическое начало также является специальной функцией психофизиологической системы человека, ведущей его к всё более и более усиливающемуся приспособлению к условиям общественного бытия».

Необходимость изучения юридических и историкофилологических наук была продиктована именно этими принципиальными соображениями.

Когда Амазасп в первый раз вошел в университет и, поднявшись на второй этаж, прошел по длинному коридору, по одну сторону которого расположены его славные аудитории, то был подавлен гигантским впечатлением. Этот знаменитый, мощно протянутый на расстояние почти полукилометра коридор символизировал духовный путь, пройденный университетом. Расставленные в нем по стене и чинно стоявшие у дверей, ведущих в аудитории, большие, двухъярусные шкафы, полные старинных книг, бросались в глаза, как свидетели славного творческого пути. Думал ли Амазасп Асатурович, когда он впервые прошел по знаменитому университскому коридору, что спустя сто лет среди портретов великих ученых, украшающих коридор, будет и портрет его сына, Виктора Амазасповича Амбарцумяна?

Как он писал впоследствии: «Шествуя по этому коридору, нельзя было оторваться от подавляющего чувства, что ты находишься во владениях человеческого духа, идущего к завоеванию всего мира. Да и теперь, по прошествии целого столетия, этот дух Петербургского университета овладевает мною, когда изредка, находясь в Ленинграде, я прохожу мимо университета. А когда я слышу разговоры о великолепных зданиях, выстроенных для других университетов, у меня в голове шевелится мысль, что никакие грандиозные и великолепные сооружения не могут воспроизвести того духа, который властно царит в стенах нынешнего Ленинградского университета».

О своем кумире, профессоре Петражицком, он вспоминает так: «Первой, прослушанной мною в стенах этого университета лекцией, была лекция профессора Петражицкого по теории права. О нем, как о выдающемся ученом, я слышал и раньше, но я никак не мог представить себе его таким, каким он оказался в действительности. Думая о нем, как о крупной научной величине, я воображал его человеком стройным, высокого роста, с внушительной наружностью, с могучими те-

лодвижениями... Это представление было опровергнуто действительностью. Огромная масса слушателей, среди которых были священники, епископ, инженеры, представители гражданского населения, люди различных профессий и даже доценты и профессора того же университета, с трепетом ждала появления жреца науки. Его лекция должна была состояться в знаменитой 9-й аудитории. И вдруг, среди толпящейся массы студентов показался он, и весть о появлении профессора молниеносно озарила всех. Он вошел в аудиторию, и громом раздались бурные аплодисменты, сопровождавшие его движение от входа до кафедры. Когда же он поднялся на нее, удвоились несмолкаемые аплодисменты, и долго еще продолжалась овация. Перед нами стоял тощий, скромно одетый в черную сюртучную пару, человек среднего роста, с большой головой, с густыми рыжими усами, с расчесанными на правильный пробор каштановыми волосами. Его выразительные умные глаза смотрели на аудиторию сквозь оригинальные очки, а лицо его отмечало суровое спокойствие. Он говорил тихо, низким тоном, медленно, риторически довольно слабо и даже некрасиво, однако в высшей степени внушительно. Он часто повторялся, тщательно отшлифовывая каждую оригинальную мысль, делая ее сильно отточенной и совершенно готовой для восприятия и усвоения. Его слова, полные идейной насыщенности, могучим течением своим прямо врезывались в память и сознание слушателя. Профессор Лев Иосифович Петражицкий мыслил самостоятельно, самобытно и изумительно оригинально. Он не повторял, как иной профессор, заранее заученные шаблонные мысли. Наоборот, мышление развивалось и широко развертывалось тут же, перед аудиторией и, развертываясь, мощно увлекало за собой мышление слушателей. Нельзя было не видеть в этом обстоятельстве великой педагогической, преобразующей силы, развивавшейся вокруг творческой мысли, которая производила переработку обычных воззрений в гипнотизированных головах многих сотен слушателей. И нужно было видеть, как этот человек скромной наружности с величайшей простотой разрушал и творил. Его беспощадная критическая мысль, не оставляя камня на камне, разрушала старое здание общественных наук, но сурово разрушая, она созидала новое.

На разрушительной критике множества теорий права, нравственности и государства, теорий общества и общественной жизни, Петражицкий основывал новую психологическую теорию этих явлений. Критика профессора не замыкалась в рамках только общественных наук — она разрушала также основные понятия психологии, логики, философии и др.

дисциплин. И тот, кто в своей голове имел строгий контроль мысли, мог бы живо почувствовать в себе процесс ломки одних и рождения других взглядов на жизнь и ее философию. Когда профессор Петражицкий только что начал свою лекцию, индекс моей симпатии к нему немногим отличался от нуля, но по мере развертывания мыслей, эта симпатия увеличивалась, а к концу лекции она достигла апогея, и я почувствовал блеснувшую в сознании мысль: “Это настоящий гений!”. Профессор покинул аудиторию под долго не смолкавшие аплодисменты. В дальнейшем, до конца семестра, я регулярно, без пропуска слушал лекции этого замечательного человека, о котором придется говорить еще немало».

Профессор Лев Иосифович Петражицкий для Амазаспа Асатуровича был кумиром. Он досконально изучил оригинальные научные труды Петражицкого по «Теории права и нравственности» и успешно пользовался ею в своей научной работе, при воспитании детей и в жизненной практике. С его трудами он воодушевленно ознакомил своих детей и внуков. Виктор Амазаспович вспоминает: «Товарищи моего отца рассказывали мне, что отец настолько был вдохновлен теорией Петражицкого, что благоговейно слушал его лекции стоя. Прослушав тот или иной предмет он не удовлетворялся сдачей экзамена, но еще раз посещал тот же самый курс и снова сдавал экзамен. Для него Петражицкий был богом». К большому сожалению, его великолепные научные работы почти забыты не только юристами, но и психологами. А ведь сейчас лекторам современных университетов как было бы полезно заглянуть в его бессмертный труд — «Университет и наука» (Санкт-Петербург, 1907), где анализируется психологический процесс передачи научных знаний от профессоров к студентам. Как были бы полезны профессорам те предостережения, которые напоминают, что передача научных знаний это не передача конгломерата позитивных знаний, а тончайший эмоционально-психологический процесс. Петражицкий после революции переехал в Варшаву. Умер в 1930-х годах и был похоронен в Варшаве. В 1960-х годах Виктор Амазаспович, находясь в научной командировке на родине Петражицкого, вместе с женой посетил его могилу. К его сожалению, и на родине не очень-то помнили Петражицкого и были очень удивлены, как профессионально Виктор Амазаспович осведомлен о научном наследии их соотечественника.

Амазасп Асатурович слушал и лекции Н. Я. Марра по восточному факультету. По циклу историко-филологических наук занимательны были лекции Тарле, Платонова, Дьяконова, Зелинского и Введенского, которые ему удалось прослушать в этом семестре.

Таким образом, во втором семестре 1903/04 учебного года ему удалось прослушать 450—500 часов полноценных лекций по различным дисциплинам общественно-гуманитарных и философских наук. Каков же был итог этих занятий? Сам Амазасп Асатурович так отвечал на этот вопрос: «Если признать правильным положение, что сущность развития интеллекта заключается не в собирании балласта знаний и не в громоздкой эрудиции, а в таком усовершенствовании познавательного механизма, благодаря которому достигается логически правильное мышление и правильное, само себя контролирующее, освоение явлений жизни и природы, то следует констатировать, что в этом направлении мною был достигнут некоторый, правда незначительный успех».

Женитьба Амазаспа Амбарцумяна

Чтобы понять характер и особенности поведения Амазаспа Асатуровича, нельзя пропустить такую часть его жизни, как оригинальную историю его женитьбы.

Все лето 1904 года он провел в Тифлисе и его окрестностях. К нему в это время ходили товарищи, вместе они коротали вечера в бесконечных спорах.

Предметом этих, нередко доходивших до страстных схваток, споров служили вопросы науки, политики, войны и мира, философии, вплоть до метафизики. В этих беседах постоянно принимал участие один из дальних его родственников — Михаил Амбарцумян по кличке Вец-Миллион. Он, человек пожилой, жил холостяком, хотя всю жизнь искал подходящего случая, чтобы жениться. Но это ему не удавалось, ибо он искал большого приданого. Так и остался холостяком этот добрый и хороший человек до конца своих дней, когда в 1918 году в Баку, во время армянской резни, турки обезглавили его на улице.

Помимо вечных научно-политических споров, в эти дни производились эксперименты другого рода — попытки женить Амазаспа... Но дело не клеилось. И вот в этой обстановке случилось нечто невероятное. Амазасп — человек, далекий от предрассудков и суеверий, но этот случай впоследствии неоднократно побуждал его к мысли о том, что есть судьба, которой не избежать! Он часто размышлял об этом, пытаясь вместе с тем отбросить, отвергнуть эту нелепость, но она, как назойливая муха в летнюю пору, не отставала от него, и отогнать эту нелепую мысль о судьбе было ужасно трудно.

В доме, в котором Амазасп нашел себе временный приют, жил некий Поладов. У Поладова была очень симпатичная же-

на по имени Лида. Однажды она и сказала ему в присутствии всех товарищей:

—Амазасп, генацвале, я хочу тебя женить по моему вкусу! Есть девушка чистая, честная, благородная и красивая… Она моя родственница, и я хочу тебя женить на ней!

—Где же она?

—Она живет в Цхинвали — ответила Лида, — я напишу

ееотцу и вы, ты и Вец-Миллион, поезжайте к нему.

—Идет, идет, — в восторге крикнул Вец–Миллион, — есть такое дело! Едем в Цхинвали...

На следующий же день, с рекомендательным письмом Лиды Поладовой друзья выехали в Цхинвали. Письмо было адресовано: Цхинвали, Сето Хаханову. Еще до того, как сесть в поезд Амазасп был поглощен гнетущими размышлениями: «Куда я еду и зачем? Почему все мои дела начинаются именно так экстраординарно, своеобразно, а подчас и по прихоти случая?.. А теперь в порядке непонятной и глупой авантюры, в порядке нелепого риска я еду в дальние края искать себе счастья!»

Амазасп Асатурович вспоминает:

«В это самое время случилось то, что явилось архимедовой точкой опоры во всем дальнейшем моем существовании. Перед нами стоял человек маленького роста, в священнической рясе, с маленькими, хитрыми и умными глазами и белой, как снег бородой. Это был тифлисский армянский священник Тер-Григор Шермазанян, уроженец Цхинвали. Начался подробный разговор, который все более и более становился интимным и дружеским. Когда я под влиянием хитрого попа уже позабыл свои тяжелые размышления, он стал постепенно вытягивать из не особенно глубокого сознания Вец-Миллиона тайну нашего путешествия.

—Так, так! Вы, значит, направляетесь, мои чада, на такое великое предприятие, на которое нужен благотворный пастырь и его благословление!... Ведь Сето Хаханов мой раб и послушно выполнит мою волю!

Но дальнейшее течение событий показало, что хитрый поп готовил нам совершенно другой сюрприз... Приехав в Гори, мы заказали четверик и втроем, то есть я, Вец-Миллион и этот шайтан, который неотступно привязался к нам, на фаэтоне поехали в Цхинвали. Шермазанян привел нас к воротам одного дома и сказал:

—Вот здесь живет Сето. Войдите. Там вы увидите ее. Мы вошли, авантюристически перейдя чужой незнакомый

порог. Нас встретил Сето, и Вец-Миллион подал ему письмо. Тот прочел его и пригласил нас на чашку кофе. Оказалось, что подававшая нам кофе девочка и есть та самая Тасико, о

судьбе которой трактовало письмо Лиды Поладовой. Мы познакомились. Когда на минутку Сето вышел из комнаты, я заметил Вец-Миллиону:

— Ей надо поступить в детский сад, а не выходить замуж! В самом деле, это была девочка лет 12—13. Я был сильно разочарован и готов был послать проклятия Лиде Поладовой. Когда вошел Сето, мы незамедлительно встали и, поблагодарив, удалились. Сето с чувством удивления провожал нас до

ворот, где поджидал нас знакомый шайтан в образе попа.

—Ну, чада мои, свершилось дело по воле божьей?

—Нет, батюшка, нас обманули. Это просто маленькая девочка.

—Ну, хорошо, дети мои! Теперь перед нами открыт путь

вэдем. Пойдемте, там нас ждут.

И повел нас поп Шермазанян прямо к местному протоиерею Тер-Сааку Хаханянцу. Это был человек вежливый, с внушительной наружностью. По-армянски он говорил блестяще. Мы познакомились. Протоиерей сразу же завел беседу о высших материях, о политике, о литературе, национальном вопросе. Он, по-видимому, хотел измерить степень нашей интеллигентности. Мы сидели на балконе. Подали кофе. Принесла его девушка выше среднего роста, прекрасной наружности, в изящном наряде. По манерам, приветливости, игравшей на ее лице тончайшей улыбке, она произвела на нас сильное впечатление. Когда она удалилась, я шепнул Вец-Миллиону: “Она прекрасна и мне очень нравится”. ВецМиллион коварно ответил: “Ничего себе! Но если она тебя не устраивает, то я готов связать с ней свою судьбу”.

— Замолчи, дуралей! Двадцать лет ты искал, поищешь и дальше!

После ужина мы удалились, убежденные, что вопрос разрешен окончательно. В тот же день, вечером, нас отыскал Шермазанян и сообщил, что мы приглашены на ужин. За ужином нас познакомили с попадьей, матерью избранницы, Елизаветой Георгиевной. Ужин начался с обстоятельной речи Тер-Григора Шермазаняна, который охарактеризовал меня, сообщив биографические данные, далее описал семейный состав и общественное положение протоиерея Тер-Саака Хаханяна, у которого пять сыновей и одна единственная, бесконечно любимая дочь Рипсиме Сааковна. Он предложил тост за здоровье обручающихся. Затем встал сам Тер-Саак. Он описал свое положение, значение предстоящего брака и изъявил свое согласие1.

1 Виктор Амазаспович несколько иначе описывает это событие: «Такая решимость Амазаспа Амбарцумяна очень удивила Тер-Саака. Тер-

— Надо совершить обряд обручения! — крикнул Шермазанян, — кольцо, дайте кольцо!

У меня не было кольца. Тогда Шермазанян снял свое кольцо и отдал мне. Его с наслаждением я надел на палец Рипсиме Сааковны, и с этого момента ее судьба была решена. Поп Шермазанян сыграл свою роль артистически. Ужин кончился. Условились, что свадьба состоится в Тифлисе. Рано утром следующего дня мы выехали Тифлис.

Свадьба состоялась 24 августа 1904 года, а 26 августа, после последнего богатого ужина мы поехали на вокзал и на поезде отправились в Санкт-Петербург».

Вот таким уверенным, решительным и обязательным был Амазасп Асатурович.

Прохождение наук

На четвертый день они приехали в Петербург и поселились на 4-й линии Васильевского острова, недалеко от университета. На факультете естественных наук преподавание было поставлено замечательно. Абсолютная свобода посещения лекций предоставляла студентам возможность изучать только то, что было близко сердцу и соответствовало способностям и научным склонностям изучающего. Этим обстоятельством Амазасп и пользовался. Помимо общей биологии, он посещал лекции по ботанике, по физиологии растений, по эмбриологии, по теории эволюции и т. д. В этой связи немало дискуссий приходилось вести по вопросам о взглядах Вейсмана на наследственность, Де-Фриза на мутации, Геккеля на сущность и значение его биогенетического закона. В общем, научные искания и мытарства Амазаспа в борьбе за научную истину проходили на этом факультете удовлетворительно и безболезненно.

Далее Амазасп Асатурович вспоминает так: «Несравненно более сложным и все более и более тор-

мозящимся оказалось дело на историко-филологическом факультете. Гуманитарные науки и без того отличаются большой неустойчивостью, сложностью и нестабильностью своих основных положений. Тысячелетиями насчитывается давность многих отраслей общественной науки и, тем не менее, она и

Саак сомневался и решил телеграфировать в Петербургский университет с целью выяснить, действительно ли Амазасп Амбарцумян является его студентом. Получив положительный ответ, Тер-Саак дал свое согласие. Авторитет студента Петербургского Императорского университета был очень высок!».

до сих пор не имеет ни одного доказанного и истинного положения о сущности и развитии явлений общественной жизни. И до сих пор вместо научных истин здесь господствуют различные предположения, нередко стоящие в явном противоречии друг с другом. Поэтому понятно, что этот факультет имел несколько эклектический характер и что строго последовательная ориентация в представленных им дисциплинах была, более или менее, затруднительна.

Был известный профессор, философ И. О. Лосский, который в настоящее время в литературе пользуется именем и положением как мыслитель с мистическим, интуитивным направлением мысли. Его аудитории отличались полупустотой, он увлекал за своей интуитивной философией лишь незначительную массу любителей и поклонников. Лосского я слушал довольно долго и много, но с течением времени увлечение модной философией интуитивизма превратилось в отрицательное к ней отношение.

С точки зрения научно-воспитательного влияния на студентов и правильного их философского образования, несомненно, более мощным являлся профессор Введенский, крупный философ и психолог. В университете господствовало убеждение, что философ Введенский — человек самобытный, своеобразный и глубокий, в котором успешно сочеталась широкая, можно сказать, необъятная эрудиция с оригинальным мышлением.

Занятия на юридическом факультете в основном протекали нормально. Профессор Покровский хорошо читал курс Римского права. Очень внимательный к вопросам жизни и умственного развития студентов, он не щадил времени и усилий для возможно широкого освещения проблем Римского права, Римского государственного строя и исторических судеб великого народа античности. Гуманный, обладавший глубоким знанием предмета, обаятельный в своем обращении со студентами, он много дал нам в деле прохождения курса науки и много теплого, морального и жизнеутверждающего внушил нашим сердцам.

Прямо противоположный образ человека и ученого мы усматривали в сущности авторитетного профессора русского права и русских древностей Сергеевича. Это был прославленный ученый, человек, достигший большого веса в области исследования правовых русских древностей. Однако лекции он читал по уже напечатанному курсу. Дальнейшего развития научной мысли он не признавал. С ним нельзя было спорить. Вполне заслуженный своими трудами и почивающий уже на лаврах, он был человеком неслыханного самомнения, с реакционно-политическими взглядами.

Иным был образ заслуженного профессора Фойницкого, сенатора по чину, который, будучи исполнен убежденности в незыблемости своего научного и служебно-государственного авторитета, царственно вышагивал по просторному коридору университета и охотно беседовал со студентами, как государь со своими верными подданными. Его авторитет был основан не только на высоком положении крупного государственного сановника, каким он был, как видный сенатор, но и на множестве его научных трудов по материальному и процессуальному уголовному праву, по истории наказания и карательной системы.

Среди всех профессоров, не только юридического факультета, но и всего университета, по своей научной позиции, приобретшей мировое значение, по своему общественному авторитету и по преданности интересам университета и студенчества, особо выделялся профессор Лев Иосифович Петражицкий. Человек безукоризненной моральной чистоты, неотразимой правдивости и благородства, прямой и последовательный в общественно-человеческом поведении, принципиальный во всех отношениях, гуманный и до самопожертвования преданный интересам науки, прогресса и идеалов человечества, он представлял собой обаятельный образ настоящего ученого и мыслителя.

Великий ученый, гениальный мыслитель, Петражицкий может безошибочно считаться Дарвином в области общественных наук, и то, что было создано Дарвином для биологических наук, то же самое, в такой же степени могущественно и оригинально, было создано Петражицким в области общественно-гуманитарных наук.

Общественные науки Петражицкий поднял на уровень правильного, научного мышления, со строго логической структурой. Обосновывая предпосылки общественных наук (одновременно разрушая неправильные методы исследования в этой области), он создал твердую, неоспоримую методологию общественной науки (теории права, государства, нравственности). Связывая человеческую физиологию и психику с соответствующими явлениями животных организмов, он создал особую, биологически обоснованную, неразрывно связанную с физиологической системой концепцию эмоциональной психологии, которая раскрывает и истолковывает мотивацию поведения животных и человека. Эмоции, в аспекте Петражицкого, являясь равносильно действующими коррелятами двусторонней функции физиологической, центральной нервной системы, намного лучше, глубже и биологически более точно объясняют процессы поведения животных и человека, чем рефлексы теории Павлова.

Основываясь на данных эмоциональной психологии, Петражицкий создал теорию права, нравственности и государства. Затем, исходя из этого, он разработал теорию происхождения и развития таких общественных явлений, как язык, право, религия, этика, государственные образования, политические учения, политические партии, наука, искусство, как «бессознательно гениального» продукта общественного развития. Последняя часть его концепции представляет собой грандиозное построение социологии. При таком понимании теории Петражицкого следует признать нелепостью, крупнейшим заблуждением, утверждение, будто бы он, как мыслитель, был идеалистом и развивал идеалистические теории. Подобное нелепое утверждение исходит от людей, не способных понять и оценить общественно — эволюционную теорию, основанную на строгих данных физиологии и биологии. Глубокое и всестороннее ознакомление с учением этого гиганта мысли может обнаружить его полноценные исторические установки.

Основное течение моей жизни в то время могло бы быть отмечено своеобразным понятием научно-философского экстаза. Всецело, всем своим существом, всеми фибрами души я был охвачен тогда научным увлечением. Подобная характеристика представляет собой серьезный, вполне обоснованный вывод из многолетнего, длительного наблюдения. Без пропусков, регулярно и настойчиво посещал я лекции выдающихся ученых и весьма часто сталкивался с ними в ожесточенной дискуссии по принципиальным вопросам науки. Об этих столкновениях, собиравших перед аудиториями большие толпы студентов, часто говорили: “Это сражение Амбарцумяна с профессорами!” Я был увлечен наукой, и это увлечение продолжалось долго, в течение всей последующей жизни — оно и теперь составляет доминирующее содержание моего сознания.

Наука — живой волнующий эмоционально-интел- лектуальный процесс, который так же превращает весь механизм нашей психики в орган для выполнения своей функции, как аффекты страха, гнева, страсти. Научный процесс в его субъективном значении, сильно овладевая всем существом, всем душевным строем мыслящего субъекта, нередко развивается, как ураган, как неистовствующий азарт, подобный азарту, доводящему охотника во время охоты до самозабвения и бросающему картежника в неописуемую крайность. В таком крайнем своем развитии научный процесс становится необузданной гегемонией, управляющей поведением мыслящего человека, иначе говоря, он становится экстазом. Я не