Материал: Шахбазян Ю. АМБАРЦУМЯН. Этапы жизни и научные концепции

того, конечно есть науки, которые отличаются национальным характером и которые, конечно, могут развиваться самостоятельно и независимо, например, история армянского народа, армянской литературы, искусства и архитектуры, археология

ипр. — вот эти вполне могут быть автономно-суверенными.

—Если в области науки и техники наш народ, — утверждал Виктор,— сумеет выдвинуться в первые ряды человечества, то тем самым он создаст себе непоколебимую и бессмертную национальную независимость.

—Не думаете ли Вы переехать на работу в Ереван? — спрашивали студенты с чувством досады, — ведь надо же работать на благо своей родины! А то большинство выдающихся армянских ученых “рассеяны” по миру и льют воду на чужую мельницу!

—Я люблю свою родину, — сказал, улыбаясь, Виктор, —

инадеюсь, что, в конце концов, мне удастся обосноваться в Ереване».

Елабуга

«Громоздкий поезд1, состоявший из 24 товарных вагонов, ибо он вез ценное лабораторное оборудование и часть редких книг, принадлежавших университету, поезд, приютивший в своих дощатых стенах разнообразное население, отражавшее мозг и разум университета, поезд, направлявшийся под начальством моего сына Виктора Бог знает куда, тронулся с места ровно в 4 часа дня 18 июля 1941 года. Куда? Зачем? Искать счастья или попасть в объятия новых невзгод? — продолжает свои воспоминания Азамасп Асатурович. — Когда государство на колесах находилось в движении и быстро мчалось в неведомую даль, его жизнь протекала разрозненно, в отдельных теплушках, где состязались между собой серьезные научные дискуссии, пророчества и прогнозы о возможной длительности войны, о судьбе несчастного населения, обреченного странствовать, где слышались плач и песни детей, ссоры их матерей.

В этом странствии я близко сошелся с учеником моего сына, весьма способным молодым человеком, Виктором Викторовичем Соболевым. В этом государстве на колесах мы стали близкими друзьями.

Наш поезд развивал лишь товарную скорость и, кроме то-

1 Вскоре после начала Великой отечественной Войны, в июле 1941 года, филиал Ленинградского университета под руководством В. А. Амбарцумяна отправился в эвакуацию, в Казань.

го, очень часто совершал очень длительные остановки. Ввиду этого мы лишь на третий день прибыли в Москву. Город бомбардировался множеством вражеских самолетов, которые преследовали наши истребители, а с земли стреляли из зенитных орудий. Пламя от взрывавшихся бомб и орудийных выстрелов образовывало ужасающий фейерверк и, казалось, что весь город окаймляется красным огнем.

Поезд наш стоял на одном из запасных путей вокзала, и рядом с нашим поездом стояли другие. И вдруг, о, ужас! — упавшая бомба взорвалась недалеко от нас и разорвала в щепки вагон соседнего поезда. Ужас и паника овладели нами. Тут раздалась команда моего сына, повелителя остановившегося государства на колесах:

— Товарищи! Немедленно покиньте вагон и войдите в ближайший дом!

Все наше население вмиг покинуло теплушки, ворвалось в подъезд и заняло все лестницы и темное помещение под лестницей. Только наш начальник, Виктор Амазаспович и его помощник, М. А. Ковалев, решились провести ночь в поезде при несмолкающей бомбардировке.

Утром следующего дня, еще на рассвете, после тяжелых испытаний, мы в своих теплушках тронулись дальше. Наконец, на седьмой или восьмой день мы прибыли в Казань. Здесь нас разместили в здании Казанского Университета. Кроме филиала Ленинградского Университета, здесь же расположилась часть эвакуированной из Москвы Академии наук СССР. В огромном, просторном зале Университета рядами были расставлены сотни коек для сотен профессоров, академиков, научных работников и их семей, которые по капризу судьбы оказались в положении кочующих племен.

При входе в этот зал перед глазами возникало зрелище, напоминающее грандиозный муравейник, в котором копошились сотни людей. Одни лежали на своих койках, другие группами толпились у окон и дверей, обсуждая план предстоящих передвижений в неведомую даль. Некоторые люди, открыв возможную в этих условиях трапезу, обедали и ужинали, в глубине несколько пылких молодых людей занимались поэзией, декламируя любимых поэтов. «Философы», равнодушные к капризам судьбы, играли в шахматы и карты. Несколько подальше суетилась наивысшая проза жизни, где заботливые матери пеленали своих грудных детей, наказывали больших детей и читали им наставления.

В Казани мы пробыли дней десять. По истечении этого времени мой сын объявил приказ о переезде в город Елабугу. Весь филиал был размещен на пароходе, и мы отправились в

путь по волнам гостеприимной Волги. А потом через Камское устье направились по Каме и приплыли в город Елабугу, находящийся в пределах Татарской АССР.

В первый период нашей жизни в Елабуге мы все находились в условиях хозяйственного обострения. Снабжение, поступавшее извне, оказалось слишком скудным и недостаточным. Сын мой, Виктор Амазаспович, усиленно хлопотал о снабжении филиала в централизованном порядке. С этой целью велась переписка с Москвой, с министерством снабжения Тат. АССР, по этому делу он даже ездил в Казань. Но эффект был гомеопатическим. Скудность снабжения отрицательно отражалась на научной работе, сотрудники отвлекались постоянными поисками средств существования. В сравнительно завидном положении находился я, ибо по договору об издании Одиссеи Госиздат Армении частями переводил мне в Елабугу гонорар. Но, несмотря на сравнительно лучшую обеспеченность, нам угрожала голодная перспектива. Имея в семье четырех маленьких ребят, мы не могли не ужасаться этой перспективы. Виктор и Гоарик, занятые работой, не могли заботиться об этом. И хлопоты по обеспечению семьи легли на меня. Я стал ходить по деревням, чтобы в обмен на тряпки достать масла, мяса, крупы и т. д. Случалось, что я, нагруженный продуктами, возвращался пешком, проходя 17—20 км. И что только ни было в это время испытано мною, сколько мыслей прошло через мое печальное сознание!

Помимо странствований по деревням, в воскресные дни я выносил на рынок свое барахло на продажу и в обмен на продукты. Непосредственно или косвенно этим занимались все сотрудники филиала. Торговали все — одни скрытно, другие явно. Я находился в числе последних. И по этому поводу у нас дома происходили большие разговоры, переходившие иногда в скандал. Сын мой Виктор был против этого и категорически запрещал выходить на рынок с целью торговли. Несмотря на эти неприятности, я, ради обеспечения детей, продолжал выносить вещи на рынок».

Этим мы завершаем краткое изложение фрагментов «Воспоминаний» Амазаспа Асатуровича Амбарцумяна и в заключение приводим несколько его стихотворений.

* * *

Скажи мне, Творец, о, Зиждитель миров, Зачем ты связал меж собою Материю, вечный источник грехов, С высокой и светлой душою?

Материя — гибель, безумье и тлен,

Душа же прекрасна и вечна.

Материя — лживый, мучительный плен, Душа — это гений предвечный.

* * *

Настанет час, и смерть с собою Возьмет меня в свой вечный дом. Мой прах покроется землею — Могильным маленьким холмом. Но к храму вечного молчанья Тогда придите вы, друзья, Но не для скорбного рыданья, Что смерти — слезы бытия?

Не надо жалобы напрасной, Молитв не надо мной...

Скажите только: так же ль ясно Сияет солнце над землей,

Ив торжестве своем согласно Мерцают звезды в час ночной?.. Сквозь дверь закрытую шепните, Нашла ли жизнь свой верный путь? Желанной вестью оживите Мою умолкнувшую грудь, Что человек свое призванье Нашел на высях мирозданья...

Придите, верные друзья, Под сводами моей могилы Внимать вам жадно буду я —

Ивспыхнут дремлющие силы

В угасшем сердце у меня...

Когда ж услышу весть спасенья, Что жизнь, принявши очищенье, Духовно чистая цветет,

Что мир свой прежний путь оставил, Что он теперь уже не тот,

Ибег стремительный направил Он к лучезарной высоте

Ик истине и к красоте — Тогда с неодолимой силой Я цепи смерти разобью, Разрушу дверь моей могилы, Чтоб видеть новую зарю,

Чтоб в этом мире вновь явиться С душою жадной и живой,

Ив новой жизни насладиться Любовью, солнцем и весной...

Амазасп Асатурович Амбарцумян

Глава четвертая

ДЕТСТВО В ТИФЛИСЕ И ОБУЧЕНИЕ В ЛЕНИНГРАДЕ

Тифлис (1908—1924)

Виктор Амазаспович Амбарцумян родился в Тифлисе1 18 сентября 1908 года. Семья в то время жила на Бебутовской улице. О воспитании маленького Виктора подробно написано в предыдущей главе — в воспоминаниях его отца, Амазаспа Асатуровича. Поэтому продолжим жизнеописание с момента поступления в школу.

Виктор поступил в 3-ю тифлисскую гимназию и 1 сентября 1917 года приступил к учебе. Обучение велось на русском языке, но и армянский язык преподавался на высоком уровне. В семье Амазаспа Асатуровича царила любовь к армянскому языку, а учителю армянского языка Гайку Овакимяну Виктор поклонялся, как божеству.

Однако в Тифлисе существовала 4-я гимназия, попечителем которой был известный русский капиталист из армян А. И. Манташев2. Эта гимназия привлекала Виктора тем, что астрономию там преподавал очень хороший учитель, большой знаток этой науки Николай Игнатьевич Судаков. В начале 1910-х годов он окончил Московский университет по специальности астрономия. Это обстоятельство оказалось решающим для перехода туда Виктора. Под руководством Николая Игнатьевича мальчик совершил первые попытки самостоя-

1 Так в русской транскрипции до 1936 года назывался Тбилиси.

2 Манташев Александр Иванович (1849—1911) — основатель «династии» крупных российских нефтепромышленников, создавший в 1899 году в Баку нефтепромышленное и торговое общество «А. И. Манташев и Ко». Был акционером ряда нефтепромышленных обществ (в том числе «Товарищества братьев Нобель») и банков, крупным землевладельцем и домовладельцем.

тельных исследований по астрономии. Вскоре у одиннадцатилетнего ученика появились три самостоятельныe научные работы, о которых упомянул Амазасп Асатурович в своих воспоминаниях.

В4-й гимназии Виктор проучился три года. Национальный состав здесь был смешанным. Армяне большинства не составляли, как в 3-й гимназии, но были довольно многочисленны. Очень хорошо преподавался русский язык, но в армянском у школьников прогресса почти не было.

ВТифлисе в это время царил дух большого многонационального содружества. 4-ю гимназию в разное время окончили известные личности, такие как композитор Микаэл Таривердиев, бард и писатель Булат Окуджава и многие другие. По справедливости, и к чести грузинских властей и армянской диаспоры Тбилиси, 4-я гимназия, переименованная в школу

№43, носила имя ее бескорыстного попечителя А. И. Манташева.

Кстати, о фантастической скромности миллионера Манташева сложены бесконечные легенды, которые в какой-то мере отражают быль. Виктор Амазаспович часто вспоминал историю, что Манташев три раза в день ел суп, потому что это было полезно и в то же время дешево. После распада СССР

школа стала носить имя известного грузинского поэта Тициана Табидзе.

Вспоминал Виктор Амазаспович и преподавателя школьной дисциплины «Советская конституция» по фамилии Эгнаташвили. Позже на него стали показывать, как на брата Сталина. В 1921 году имя Сталина в Тифлисе уже знали. Далее пошла молва, что настоящим отцом Сталина был не Джугашвили, а аристократ, князь Эгнаташвили. Учитель Эгнаташвили был его законным сыном. Спустя 15 лет, в 1939 году, случайно в аэропорту Харькова бывший ученик встретился со своим учителем. Позже, будучи депутатами, они часто виделись на заседаниях Верховного Совета СССР и в гостинице «Москва», где обычно останавливались депутаты. Эгнаташвили был депутатом от Грузинской ССР. Последний раз Виктор Амазаспович видел его в Доме Союзов, в Москве, у гроба Сталина. Однако впоследствии, после похорон Сталина, Эгнаташвили был арестован, и след его простыл.

Вот еще один примечательный случай того периода, о котором Виктор Амазаспович вспоминал с гордостью и большой теплотой. В 1918 году в третьей гимназии состоялся утренник, который велся на армянском языке. Приглашенным гостем был сам Ованес Туманян. Виктор любил декламировать стихи по-армянски, и голос у него был довольно зычным. Ему по-

ручили прочитать стихотворение «Артавазд» Иоаннеса Иоаннисяна. Дикламировал он с большим воодушевлением. После этого его подозвал к себе Ованес Туманян, похвалил, поцеловал, и спросил, не сын ли он Амазаспа.

Дело в том, что в Тифлисе было товарищество армянских писателей. Председателем его был Ованес Туманян, а секретарем Амазасп Амбарцумян. Там же было и общество грузинских писателей. В области поэзии здесь властвовала группа символистов под руководством Григора Робакидзе1. Известен эпизод, когда Армянское общество решило выслушать на заседании доклад Амазаспа Асатуровича о новейшей грузинской поэзии, поводом послужило появление сборника стихов грузинских символистов на русском языке.

Мнение Амазаспа Асатуровича заключалась в том, что футуризм, крайний символизм и подобные течения представляют собой упадочные явления в мировой литературе. Но он не отрицал таланта грузинских символистов. При обсуждении среди выступавших был и Паоло Яшвили2. Страсти раскалялись и выплескивались наружу. Несмотря на очень бурную дискуссию, атмосфера не была враждебной. Чувствовалось, что обе нации уважают друг друга, а разногласия являются теоретическими абстракциями.

Часто вспоминал Виктор Амазаспович одно серьезное событие из школьной жизни — проводы учениками 3-й гимназии армянского народного героя Андраника3. Случилось это в 1919 году в Тифлисе, перед домом Ованеса Туманяна на Вознесенской улице. Ученики узнали, что Андраник там, но собирается выехать за границу. Вся школа собралась и отправилась к дому Ованеса Туманяна. Там уже собрались ученики нескольких школ. Андраник вышел и приветствовал собравшихся. Многим было не понятно, почему Андраник уезжает. Позже стало ясно, что с его стороны это был акт непримирения с дашнакским правительством Армении. Скончался Андраник в 1927году, похоронен в городе Фрезно, США.

1 Робакидзе Григорий Титович (1884—1962 — грузинский писатель, публицист, поэт, драматург, критик; представитель декадентской буржуазной литературы; один из зачинателей грузинского символизма. В 1931 году эмигрировал в Германию.

2 Яшвили Паоло Джибраелович (1895—1937) — грузинский поэт, символист.

3Андраник (Озанян Андраник Торосович) (1865—1927) — выдающийся

илегендарный организатор армянского национально-освободительного движения, военноначальник армянского народного ополчения, участник Первой балканской и Первой мировой войн, генерал-майор. Еще при жизни о нем было сложено много песен и легенд.

Первый год в Ленинграде

После окончания школы Виктор и Гоарик решили поехать в Ленинград и поступить в Ленинградский университет. Такое решение, конечно, было навеяно многочисленными интересными рассказами Амазаспа Асатуровича об, который окончил Санкт-Петербургский университет. Стоит отметить, что Амазасп Асатурович оказался основателем важной семейной традиции — этот один из крупнейших и старейших университетов России окончило уже пятое поколение семьи Амбарцумянов.

Амазасп Асатурович настаивал на математическом образовании своих детей, а Виктор уже тогда мечтал об астрономической специальности. Его учитель Судаков, который хотел видеть Виктора астрономом, написал рекомендательное письмо на имя известного пулковского профессора С. К. Костинского, своего учителя в Московском университете. Проводы были веселыми и бурными: приехал из Гори даже дед — Тер-Саак. Но проблемы самостоятельной жизни детей начались уже в пути: с большим трудом брат с сестрой достали билет на поезд до Ростова, а до Ленинграда пришлось долго добираться на перекладных, в товарных вагонах, на так называемых «Максимках». Ехали они, к счастью, в обществе веселых петербургских студентов вплоть до самого Ленинграда.

Оставшиеся в Тифлисе члены семьи тоже собирались переехать в Ленинград, но Амазасп Асатурович сначала должен был определиться с домашним имуществом. Поэтому родители задержались в Тифлисе на весь 1924 год. В течение целого года происходила интенсивная переписка между отцом и сыном. Эта переписка содержит много интересного.

Несмотря на август месяц, Ленинград встретил брата и сестру неласковым солнцем и хмурыми свинцовыми тучами, обволакивающими небосвод.

Но, как известно, строгая Северная Пальмира не сразу завоевывает своей холодной северной красой и очарованием, не сразу раскрывает свои нежные любвеобильные объятия, тем более, для южан, привыкших к щедрому палящему солнцу. Требуется много времени, пока не приходит большая, глубокая и всеобъемлющая любовь и привязанность. Впоследствии они не только на всю жизнь полюбили этот город, но и передали свою любовь детям, внукам и правнукам.

Приехав в Ленинград, брат с сестрой остановились на Петроградской стороне, на Архиерейской улице, у знакомых Амазаспа Асатуровича — Адамянов. О. А. Адамян1 в 1913 го-

1 Адамян Ованес Абгарович (1879—1932) — советский изобретатель, автор цветного телевидения и радиофототелеграфии. Учился в Цюрихском и Берлинском университетах.

ду вернулся из Германии и поселился в Санкт-Петербурге. Имел большую квартиру и в 1924 году две комнаты сдавал внаем. В одной из них поселился очень способный студент физико-математического факультета ЛГУ Артюша Атовмян, а в другой — Виктор и Гоарик Амбарцумяны. На квартире царила атмосфера полного взаимопонимания, дружбы и интеллигентности. Очень часто происходили полезные научные дискуссии.

Проблемы поступления на учебу поглотили брата и сестру целиком. В те годы поступление в университет было затруднено — надо было или быть рабочим или иметь рабочее происхождение. А дети Амазаспа Асатуровича, естественно, такими преимуществами не обладали. Справедливости ради надо заметить, что это ограничение было не очень строгим и длилось недолго. Виктору посоветовали обратиться в Ленинградский педагогический институт имени А. И. Герцена, где еще продолжался прием. Так он и сделал. Успешно сдал вступительные экзамены и поступил на физико-математический факультет пединститута, где проучился полтора года. Математику сдавал самому Фихтенгольцу, который в то время был деканом физико-математического факультета.

Амбарцумян погрузился в занятия и не спешил явиться к пулковскому именитому астроному Костинскому, к которому он имел рекомендательное письмо от своего тифлисского учителя по астрономии Судакова. Но отец требовал от него совершить этот визит.

Подробности визита к Костинскому Виктор изложил в письме отцу в Тифлис:

«Хотя Костинский мне назначил время от 11 до 4 часов дня, я выехал только в 3 часа дня. Без двадцати четыре я был на станции Александровской, а в 4 часа здесь уже темнеет. До Пулкова нужно было пройти 4,5 версты. По снегу в незнакомой местности я шел в течение часа и, когда пришел в Пулково, было совсем темно. Но Костинский принял меня чрезвычайно любезно, оставил меня у себя ночевать (я предварительно сказал Гоарик, что такой случай возможен) и утром показал мне всю обсерваторию. Вечером в день моего приезда директор обсерватории профессор Иванов делал доклад о своей поездке за границу, и я присутствовал на том докладе. Дело в следующем. С самого основания Пулковская обсерватория шла впереди всех других обсерваторий мира и с честью выполняла возложенную на нее роль астрономической столицы мира. Однако в конце прошлого века в Америке начали возникать обсерватории, оборудованные лучше, чем Пулковская, в отношении, главным образом, средств

астрофизического исследования. Прекрасные условия наблюдения (отсутствие облачности, высота планет над горизонтом) быстро выдвигали эти обсерватории на первый план в ряде отделов астрофизики: например, Гарвардская обсерватория в области астрофотометрии и астрофотографии, обсерватория на горе “Вильсон” в области изучения Солнца и туманностей, Ликская обсерватория в области изучения планет и звезд. Поэтому у покойного директора Пулковской обсерватории Баклунда возникла мысль открыть на юге отделения обсерватории, оборудованные по последнему слову инструментальной техники. Отделения, вначале с бедным оборудованием, были открыты в Симеизе (в Крыму) и Николаеве. За первые 4 года (1908—1912) своего существования эти отделения сразу выдвинули себя замечательными открытиями и научной продуктивностью. Прекрасные атмосферные условия только поощряли наблюдения, и в 1912 году в Англии были заказаны рефлектор с диаметром зеркала в 40 дюймов и астрограф с диаметром объектива в 41 дюйм. Такого астрографа еще нигде в мире нет. Сейчас 40-дюймовый рефлектор, по словам Иванова, уже готов, а для астрографа установка, труба и другие части тоже готовы, остался лишь объектив.

Таким образом, Пулково со своими отделениями уже будет идти впереди других обсерваторий.

В библиотеке обсерватории я видел первый том книги Морозова “Христос”. Я успел пробежать оглавление этой книги и, исполняя твою просьбу, сообщаю, что в ней трактуется только о моментах, в которые происходили исторические факты. Кроме того, Костинский мне сказал, что Морозов переворачивает вверх дном всю историю человечества за последнее тысячелетие на основании астрономических фактов.

После библиотеки я осмотрел почти все инструменты обсерватории. Несмотря на грандиозность инструментальных средств Пулковской обсерватории и их точность и оригинальность, эти инструментальные средства кажутся небольшими, когда знаешь, какие задачи решены и исполняются в Пулкове.

Теперь я хочу перейти к моему разговору с Костинским. Предварительно заявляю, что я очень обрадовался, что его советы совпали и с моими взглядами, и со всем тем, что я вынес из прочитанной части книги Петражицкого “Университет и Наука”. Зная, как ты уважаешь мнение Петражицкого, я приведу несколько слов из его книги. “Картину слишком раннего перехода к научно продуктивным процессам без надлежащего рецептивного усовершенствования научного мышления, и подчас поразительные печальные плоды этой ошиб-