Для Беньямина исторический прогресс - это иллюзия. Прошлое никогда не исчезает, оно принципиально не завершено и, содержась в настоящем, постоянно предъявляет притязания на избавление от катастроф, отчуждения и т. п.
Рассмотрим тепрь критику метанарративов Ж.Ф. Лиотара как фундирующую парадигмальные эстетические установки постмодернизма.
Статус настоящего философского понятия и разработанной концепции термин «постмодернизм» приобретает благодаря исследованиям Ж.Ф. Лиотара, посвященным анализу «состояния знания в наиболее развитых обществах» («Состояние постмодерна»).
Коротко говоря, рефлексия над своеобразием современного знания приводит Лиотара к негативному определению понятия «постмодерн», связанному с отказом от ссылок на центральную легитимирующую идею, с утратой веры в метанарративы: «Упрощая до крайности, мы считаем «постмодерном» недоверие в отношении метарассказов» [7, с. 10]. Лиотар выделяет три таких метарассказа, которые в западной культуре выполняли функцию легитимизации не только по отношению к науке, но и по отношению к этике и политике (комплекс «власть-знание» в терминологии М. Фуко). Это диалектика духа, герменевтика смысла и эмансипация человека разумного. Эти «Большие Повествования», легитимизировавшие способы мышления, формы знания и всю социальную систему, определяли тотальность мировоззрения. В результате «заката метанарраций» они теряют своих «действующих лиц», «великих героев», свои «опасности», «великие приключения, «великую цель», распадаются на множество языковых игр и утрачивают свою легитимирующую мощь. Позитивное определение постмодерна, по Ж.Ф. Лиотару, основывается на осознании этого распада как шанса, как ценности, открывающей дорогу фактической плюральности гетерогенных языковых игр и способов жизни. Постмодерн можно определить как ситуацию радикальной плюральности, как принципиальный позитивно оцененный опыт того, что одно и то же содержание может быть передано совершенно по-разному. Именно эта позитивная оценка распада некогда единого зеркала мира составляет специфику постмодернистской ментальности, ибо сама констатация такого распада и ностальгия по утраченной целостности не являются ни новыми, ни оригинальными - такие настроения можно проследить в европейской культуре по меньшей мере с начала XX в. «Этот пессимизм, - пишет Лиотар, - питал поколение начала века в Вене: художники, Музиль, Краус, Гофмансталь, Шенберг, Брох, но также и философы Мах и Витгенштейн. Несомненно, они передвинули так далеко, насколько это было возможно, осознание и теоретическую и художественную ответственность за делегитимацию. Сегодня можно сказать, что этот похоронный труд выполнен. Не стоит начинать его заново... Ностальгия по утраченному рассказу - и та была утрачена большинством людей» [7, с. 100]. Преодоление этой ностальгической перспективы, противопоставление ей фактической плюральности языковых игр и коммуникативных взаимодействий, понимание этой множественности как шанса и как выигрыша и создает собственно постмодернистское сознание. В. Вельш считает, что постмодернизм определяется ключевым опытом того, что одно и то же содержание может быть передано абсолютно по-разному в зависимости от способа видения, а «...інший спосіб бачення... висвітлює аж ніяк не менше за попередній, - він є тільки іншим. Стара модель сонця - сонце для всіх і над усім уже втратила своє значення. Якщо цей досвід не витісняти, а застосувати, то потрапимо до “постмодерну”. Відтепер істина, справедливість, людяність постають у множині» [6, с. 16].
Отстаивание опыта множественности, принципиального плюрализма форм знания и жизненных проектов вовсе не является маскарадом «циничного эклектизма», свидетельством отсутствия этических ориентиров в постмодернизме, оправданием моральной вседозволенности и эстетической всеядности. Напротив, вопреки распространенным клише, постмодернизм имеет четкие этические ориентиры. Его критический дух направлен против любых попыток установления гегемонии, любых форм тотальности, этической или эстетической монополии.
Осмысливая исторический опыт человечества, не раз попадавшего в ловушки из-за претензии какой-либо идеи на исключительность, постмодернизм выступает за различное и против единого, отстаивая свой принципиальный антитоталитарный выбор. Расставание с единым оказывается избавлением от господства и принуждения, однако гетерогенность постоянно продуцирует конфликты, столкновение аиерархично взаиморасположенных в ацентричном, дробном культурном пространстве парадигм. Потому постмодернистский интерес сосредотачивается на проблемах границ, разломов, несогласованностей, конфликтных зон, из которых возникает неизвестное, противоречащее разуму - паралогичное.
Постмодернистское знание чувствительно к темам дифференциации, разнородности, несоизмеримости, нестабильности. Согласно рефлексивной оценке классиков постмодернизма, сам феномен постмодерна порожден атмосферой нестабильности, а культура постмодерна ориентирована на осмысление нестабильности как таковой, по Лиотару, «поиск нестабильностей».
Прагматика постмодернистского знания имеет мало общего с поиском результативности. «Наоборот: работать над доказательством - значит искать и «выдумывать» контрпример, <...> разрабатывать аргументацию - значит исследовать «парадокс» и легитимизировать его с помощью новых правил игры рассуждения» [7, с. 131]. Основной чертой постмодернистского знания
становится появление большого числа малых нарративов с имманентными самим себе дискурсами о правилах, которые они узаконивают. Наука теперь становится нестабильной и открытой системой, она производит не известное, а неизвестное. Для обоснования знания к ней неприменим ни критерий производительности, ни критерий консенсуса.
Полемизируя с Хабермасом, выдвинувшим принцип консенсуса как критерия законности, Лиотар отмечает, что эта концепция исходит из законности метанаррации об эмансипации человечества. По Лиотару, проблема легитимации не может быть решена на пути поиска универсального консенсуса, т. к., во-первых, это предполагает редукцию гетерогенных языковых игр к универсальному метаязыку предписаний, описывающему правила всех игр, т. е. к новому метанарративу; во-вторых, консенсус предполагает окончание диалога, хотя скорее должен представлять его временное состояние и, в конечном счете, является инструментом легитимации системы знаний и власти. «Консенсус стал устарелой ценностью, он подозрителен», - пишет Лиотар [7, с. 157].
Для легитимации знания он предлагает паралогию («дифференцирующую деятельность», «воображение»), предполагающую «открытую систематику», локальность, антиметод. Паралогия легитимирует разрушение прежних высказываний и правил игр и дает возможность генерировать новые правила, производить новые идеи, т. е. новые высказывания. Концепция Лиотара развивает идеи диалогичности и интертекстуальности, переориентирует науку на поиск различий, нестабильности, случайности.
Презумпции «заката метанарраций», принципиальной плюральности картины мира, ориентации на «продуцирование непоследовательности», на «разнообразный номадизм» стали базовыми для формирования постмодернистской эстетики.
Постмодернистская эстетика неканонична, принципиально асистематична, адогматична, для нее характерно отсутствие жестких и замкнутых концептуальных построений. Эстетическим исследованиям свойствены локализация проблематики, микроанализ, интерес к «периферийным» эстетическим феноменам, антииерархические идеи культурного релятивизма, отказ от евро- и этноцентризма, презумпция относительности канонов. Поскольку культурное пространство в постмодернизме выступает как принципиально ацентричное (как в топологическом, так и в аксиологическом отношении), происходит дестабилизация классической системы эстетических ценностей, дистанцирование от жестких бинарных оппозиций типа «прекрасное - безобразное», «реальное - воображаемое», «оригинальное - вторичное», «элитарное - массовое».
Регулятивным принципом постмодернистской эстетики становится принцип нонселекции, означающий признание равного права на параллельное сосуществование в децентрированном культурном пространстве альтернативных эстетических программ и стратегий. Отсюда новая конфигурация эстетического поля, где доминантными становятся открытый контекст, игра цитат, незапрограммирование, погружение в стихию текста.
В контексте идеи «заката мстанарраций», ориентированной на видение мира как принципиально ацентричного, плюрального, лишенного любых точек приоритетности, в постмодернизме переосмысливается идея коллажности. Коллаж, используемый в модернизме как один из методов художественного творчества, интерпретируется в постмодернистской эстетике как универсальный способ организации культурного пространства. Программным выражением такой установки еще в раннем постмодернизме становится публикация концептуальных статей в журнале «Playboy».
Постмодернистская эстетика оказывается скорее ориентированной на красоту ассонансов и ассиметрии, дисгармоничную целостность как эстетическую норму. Эстетику постмодернизма У. Эко называет эстетикой Хаосмоса, т. е. эстетикой, фундированной представлениями о равноправном существовании Хаоса и Порядка. При этом постмодернистский Хаос трактуется прежде всего в аспекте своей креативности: отсутствие наличной организации понимается как открытость различным возможностям. Любой эстетический феномен, лишенный изначального смысла, предстает как принципиально незамкнутое поле актуализации бесконечно плюральных практик означивания. Постмодернистская эстетика ориентирована на анализ артефактов искусства, понимаемых как конструкция, т. е. как свободное и подвижное соединение в единое целое различных цитат. Прочтение так понимаемого произведения является в этом случае креативной сопроцедурой по созданию смысла.
Дистанцирование от классической парадигмы репрезентации полноты смысла, «метафизики присутствия» в эстетике приводит к отказу от подражательной концепции искусства, к утверждению понимания искусства как бесконечного текста, лишенного первосмысла и открытого для интерпретаций. Т. о., происходит радикальный пересмотр всей многовековой эстетики «изображения». Произведение искусства понимается как имманентно коллажный текст, среда генерации смысла, за которым нет ни обосновывающей его реальности, ни автора, обладающего монополией на его истинный смысл.
Субъект как центр системы представлений и источник творчества оказывается в эстетической парадигме постмодернизма децентрированным, рассеянным, его место занимают анонимные языковые структуры.
Смыслопорождение в этом контексте предстает как самоорганизация освобожденного от субъекта текста, происходящая в процессе означивания. Это конституирует радикальную эстетическую трансформацию: переход от модернистской теории творчества как свободного самоизъявления бессознательного к постмодернистской художественной парадигме творчества как свободного самоизъявления процессуальности языка как такового, вне любой (сознательной или бессознательной) артикуляции и референциальной гарантированности.
Таким образом, конституируется радикальный поворот от центральной для классической эстетики проблематики творчества к проблематике восприятия художественного произведения. Происходит перенос акцентов с фигуры автора на фигуру читателя. Постмодернистскую эстетику интересует специфика отношений произведения с аудиторией в современной культуре, зависимость генерации смысла от диалога «текст-читатель», проблемы «пределов интерпретации» и гиперпонимания.
В постмодернистской эстетике восприятие произведения является не только креативной в творческом смысле, но и экзистенциально значимой процедурой. Потому вопрос о диалогичности отношений «текст - читатель» является одним из центральных в современной философии искусства. Именно языковая, коммуникативная функция искусства оказывается в фокусе значимости современных эстетических исследований, а процесс понимания художественного произведения трактуется не только как модель понимания между автором, читателем и текстом, но гораздо шире - как универсальная парадигма взаимопонимания.
Постмодернистское искусство с его игровым характером, изначальной недосказанностью, отсутствием заданных правил и гарантированных перспектив ставит человека лицом к лицу с миром возможного, «провоцируя» его на конструирование собственного Я и Я Другого в различных контекстах, способствуя раскрытию его коммуникативного и экзистенциального потенциала.
Итак, постмодернистская версия искусства четко артикулирует категорический запрет на любые дидактически-профетические оценки, и шире - отказ от социальных функций искусства. Это одно из основных отличий постмодернистской эстетической программы по сравнению с эстетикой авангарда. Постмодернизм отказывается от краеугольного камня модернистской теоремы авангарда: тезиса о социальном предназначении искусства. В условиях «заката метанарраций», упадка идеологии, отказа от общей теоретической позиции постмодерное искусство рефлексирует себя как асоциальная практика.
Аксиологически оппозиционен модернизму постмодернизм и в вопросе о восприятии и оценке прошлого, об отношении к традиции. Модернизм отсекает саму идею какой бы то ни было связи с прошлым. Неприятие традиции демонстрируют практически все эстетические концепции авангарда. Непременным условием творчества для модернистов были новаторство и оригинальность. Постмодернизм же в отношении прошлого базируется на парадигмальной установке, что «все уже было» и в событийном и в интерпретационном смысле.
Более того, все не только уже было, но и обо всем уже сказано всеми возможными способами. В отличие от модернизма, постмодернизм в этой невозможности сказать то, что еще не было сказано, как раз видит перспективу.
«Ответ постмодернизма модернизму состоит в признании прошлого: раз его нельзя разрушить, ведь мы тогда доходим до полного молчания, его нужно пересмотреть - иронично, без наивности» [8, с. 461].
Постмодернизм осуществляет радикальный отказ от самой идеи традиции: ни одна эстетическая программа, этическая концепция, тип рациональности, религиозная доктрина не могут конституироваться в качестве приоритетной, единственно легитимной. В отличие от модернизма, постмодернизм не борется с традицией, полагая, что в основе такой борьбы лежит признание власти последней, а отрицает саму возможность конституирования традиции. В качестве единственной собственной традиции постмодернизм фиксирует отказ от традиции.