Эмпиризм -- это гносеологическое обоснование тотального равенства (при условии постоянного переучивания среднего и старшего поколений, а того лучше -- при условии замены всех людей машинами, лишенными порочного «человеческого фактора»). В сущности, весь «Новый Органон» Ф. Бэкона и был первым повествованием о досадной неприспособленности человека к научному познанию и освоению технологий.
Автор «Материализма и эмпириокритицизма» полагал, что материя есть объективная реальность, которая «фотографируется» человеком (имелась в виду, конечно, не фотокамера как таковая, а подобное ей «отражающее» сознание человека, в котором сохраняются в виде «фотоснимков» сфотографированные факты).
Но насколько уместно сегодня это сравнение познания с фотографированием фактов? Одинаково ли фотографируют люди -- особенно сегодня, когда фотографирование происходит не только в фотоателье, где делаются снимки на документы, отражающие человека «таким, каков он есть на самом деле», а везде и всеми -- при помощи постоянно носимых с собой гаджетов?
Неотделимое сегодня от повседневности непрерывное фотографирование вполне допускает не только психологическое и психиатрическое описание, но и интерпретацию в философских, гносеологических понятиях. (И одно должно способствовать другому.)
Так называемая документальная фотография -- как процесс и как результат -- вполне соответствовала эмпиристскому, в сущности диалектико-материалистическому, мировоззрению и его продолжению -- «социалистическому реализму», определяемому как отражение действительности в формах самой действительности. Фотограф максимально устранялся из этого процесса как субъект, способный исказить объективную картину, отразить ее «в кривом зеркале». Никакие светофильтры, никакие широкоугольные объективы, доходящие до «рыбьего глаза», закругляющего мир и замыкающего горизонт, не поощрялись, как и «постановочные», срежиссированные снимки. Должны быть запечатлены только реально происходящие процессы. Крупный план также не поощрялся -- он свидетельствовал о неравном внимании к разным людям, о предпочтении, которое отдается кому-то перед другими. (С первобытных времен, а также с детства, которое во многом повторяет первобытность, изображение кого-то на рисунке большим есть выражение его главенства и могущества.) Крупным планом снимались только фотографии на доску почета, над которой помещалась «ницшеанская» надпись -- «Лучшие люди». Это были герои труда и прочие выдающиеся деятели, вполне заслуживающие крупного изображения на снимке. Остальные же -- в соответствии с эмпирист- ским представлением о равенстве -- фотографировались «документально» только в составе коллектива, хотя начальство и помещалось в центре, в первом ряду. Это говорило о его демократичности при сохранении руководящего положения, о признании «первым среди равных».
Так называемая художественная фотография началась с приукрашивания реальности, а затем стала допускать все более и более активную роль фотохудожника -- как субъекта, отражавшего мир. Первые фотоаппараты -- в силу технологий того времени, а не в силу сознательно применяемых философских принципов -- предполагали, что фотограф во время съемки накрывался черным покрывалом, т. е. не был виден тому, кого он фотографировал. Из-за низкой светочувствительности материалов приходилось к тому же делать очень большую выдержку. Если фотографируемый шевелился, изображение получалось размазанным, нерезким. (Самые первые фотографы даже фиксировали голову фотографируемого с помощью специальных тисков с винтовыми зажимами на стойке, чтобы он не шевелился во время вынужденно длительного экспонирования.) В силу всего этого первые фотографы действительно не могли -- или почти не могли -- оказывать субъективного воздействия на процесс съемки. Они могли только как-то расположить фотографируемого по своему вкусу и окружить его каким-то интерьером.
Совершенствование фототехники привело к тому, что фотограф перестал скрываться под покрывалом. Он стал видим снимаемому. Тот реагировал не только на его слова, но и на жесты, мимику, на весь его внешний вид. В результате стало ясно, что теперь снимает не фотоаппарат, а фотограф -- одни и те же люди даже в одном и том же интерьере и в одинаковой позе выходили у разных фотографов по-разному. Совершенствование камер, возможность уменьшать выдержку до малых долей секунды позволило не только не фиксировать снимаемого в какой-то неизменной позе, но и ловить отдельные моменты в динамике движения его лица, а если требуется -- и тела. Теперь все зависело исключительно от того, в какой миг фотограф нажмет на спуск. А он нажимал на спуск именно тогда, когда вид снимаемого человека соответствовал представлению фотографа о нем. У фотографов- мизантропов все выходили на снимках далеко не прекрасными -- их фотоснимки были, казалось, выполнены в жанре критического реализма. У философов-филан- тропов, наоборот, снимки представляли собой «лакировку действительности», выдавая его симпатию к снимаемым людям. К тому же эти последние выражали на своем лице ответную симпатию к фотографу, а потому «хорошо получались» у него на снимках.
И все же фотограф всегда снимал других, не имея возможности снять себя. Автоспуск в советские времена использовался редко. Фотограф, который им пользовался, вел себя неподобающе -- включив его и оставив фотоаппарат на штативе, он бегом направлялся к группе снимаемых и присоединялся к ней, утрачивая при этом возможность видеть снимаемое и контролировать композицию. Зрелище этих несолидных перемещений приводило остальных снимаемых в неадекватновеселое расположение духа, что опять-таки вредило документализму снимка. Но он не становился от этого и художественным, потому что фотохудожник сам становился изображаемым и переставал контролировать процесс творчества.
Подлинной революцией в процессе «фотографического» эмпиристского познания стало предельно облегченное современным научно-техническим прогрессом самофотографирование (в просторечии -- селфи).
С философской, «гносеологической» точки зрения селфи есть агрессивное утверждение крайнего субъективного идеализма, в котором воспринимающее «Я» полагает себя центром мира и предлагает всему в нем организоваться вокруг себя. (Если такой крайне субъективный идеализм довести до предела, он будет равносилен аутизму -- полному замыканию в себе вместе с сотворенным самим собой миром. Но при всеобщем распространении селфи в сетях этот «аутизм», выкладываемый на всеобщее обозрение, приходится признать нормализованным.)
Постоянная демонстрация своего селфи-доминирования в мире и требование одобрения его посредством «лайков» есть не только бессловесное выражение своей «воли к мощи». Это прежде всего ответ на тотальное эмпиристское усреднение и уравнивание Интернетом как Большим Братом. Это -- восстание против чужого видеоряда -- невесть кем «сфотографированного» мира, выдаваемого за объективную материю-как-она-есть. Это -- сопротивление толкованию навязанного мира посредством некоего безликого субъекта, который М. Хайдеггер именует «Das Man» и который персонифицирован агрессивными телеведущими, которые «больше, чем ведущие». Это также и неприятие вкрадчивых подсказок интернет- агрегаторов, указывающих на тренд, в котором надо быть. Этого сегодня достаточно, чтобы интернет-пользователь считал себя уважаемым человеком, критично мыслящим, но в допустимых пределах, потому что творчество и самостоятельное мышление в обществе со сложным разделением труда остается невостребованным и даже считается вредоносным «человеческим фактором».
Вплоть до самых недавних пор -- приблизительно до конца Второй мировой войны -- в западном мире удавалось поддерживать убеждение в том, что интеллектуальная деятельность приносит больший успех в жизни, чем деятельность неинтеллектуальная («Люди, работающие сидя, зарабатывают больше, чем люди, работающие стоя»). «Просветители» доказывали, что любой человек должен быть образован, потому что образование -- это придание образа, а тот, кому не придан образ, -- просто безобразен. Из этого безобразного сырья только предстоит вылепить нечто нормальное -- в соответствии с «образовательными стандартами» и следуя «образовательным технологиям». Так и будет сформирована «норма». Если человека не удалось нормализовать, с ним должен работать психолог. Если психолог не достигнет нормализации, за дело следует приниматься психотерапевту; если и тот потерпит фиаско, наступает черед психиатра.
Это традиционный для эпохи Просвещения взгляд на человека. Ныне, как представляется, он на глазах претерпевает существенные изменения.
В эпоху развитого разделения труда от абсолютного большинства членов общества требуются вовсе не творческое мышление и не самостоятельная предпринимательская активность, а исполнение рутинных частичных операций. Нынешнему обществу не нужен титан мысли, который бы в черепе сотней губерний ворочал, людей носил до миллиардов полутора и взвешивал мир в течение ночи, чтобы утром революционно перевернуть его. Само наличие таких людей, по убеждению современных демократов, предрасполагает к тоталитаризму.
Наиболее эффективно рационализм удалось ограничить создателю прагматизма Чарльзу Сандерсу Пирсу (1839-1914), идеи которого до сих пор определяют требования к «инновационному эффективному преподаванию», превыше всего ставящему «навыки» и «умения».
Ч. С. Пирс хочет, чтобы человек не мыслил лишнего, поскольку жизнь в эпоху разделения труда требует от него однообразных операций. Тезис Р. Декарта «Мыслю, следовательно существую» есть, согласно Ч. С. Пирсу, выражение аномалии, извращения и отклонения от нормы. Так он выразил вековечное презрение американцев к высоким интеллектуалам как «ненормальным яйцеголовым». Его философия -- прагматизм -- была единственной, рожденной в Америке и признанной на уровне президента официальной американской философией. (В 1877 г. он был избран членом Американской академии наук и искусств.)
Кроме того, в прагматизме отразилось традиционное презрение «физиков» к «метафизикам» -- ведь Ч. С. Пирс закончил физический факультет Гарварда и даже потрудился в области геодезии. Именно он, ратовавший за практику в противовес излишнему теоретизированию, провел первые психологические опыты в США. Еще студентом старших курсах он изготовил простой компьютер -- и, конечно, задался вопросом, может ли «мыслящая машина» превзойти человека.
Чарльз Пирс умер в 1914 г., т. е. он был еще жив, когда происходил разговор Карла Ясперса и Карла Вильманса о нормальности как «легкой форме слабоумия». Но именно Пирс решил выразить это «легкое слабоумие» в философской форме прагматизма -- философии немыслящего практичного человека. Именно он объявил «немышление» нормой.
В пику Р. Декарту, который полагал, что мышление -- главный смысл существования человека и вершина его жизненных достижений, Ч. С. Пирс доказывал, что здоровый и успешный человек, без проблем зарабатывающий на жизнь, не только не мыслит постоянно, но и вообще прибегает к мышлению в самых крайних случаях -- только в моменты кризиса и жизненной неудачи. (Нечто подобное -- правда, в шутку -- утверждал и блистательный британский эмпирик Бернард Шоу: «Мало кто мыслит больше, чем два или раза в год; я стал всемирно известен благодаря тому, что мыслю раз или два раза в неделю».)
Мышление, согласно Ч. С. Пирсу, используется только в тех редких случаях, когда привычные, отработанные до автоматизма практические действия не приводят к привычному, успешному результату. Прагматисты поясняют действительное место мышления в жизни на примере действий человека с дверным замком. Чаще всего человек открывает и закрывает его, абсолютно не задумываясь (по этой же причине он не может вспомнить потом, запер ли он дверь). Он действует привычно-автоматически, «не включая» голову. (Именно такой образ действий нас сегодня призывают развивать прагматисты от педагогики, требуя делать упор на формирование «навыков» и «умений».)
Даже тогда, когда дверной замок вдруг не открывается, человек не начинает думать сразу. Он автоматически пускает в ход другие накопленные ранее привычки: давит на дверь, дергает ее, качает ключ в замке, приподнимает дверь, ухватившись за ручку и т. п. Действия эти выполняются настолько бездумно, что приноровившийся так открывать дверь человек даже не сможет на словах объяснить, что именно надо делать -- например, давая другому советы по телефону. У него нет слов, потому что нет мыслей для описания производимых действий.
И лишь тогда, когда накопленные на протяжении всей жизни привычки не сработали, человек садится у запертой двери и начинает мыслить. Ч. С. Пирс называет «уверенностью» то состояние, в котором привычки приводят к успеху, и «исследованием» -- то состояние, в котором они не срабатывают. Первое состояние комфортно, второе -- крайне неприятно. Так что нормальный человек думать не любит. Он хочет как можно быстрее избавиться от этой необходимости (ведь она всегда возникает в неприятной жизненной обстановке). Счастье как раз и состоит в том, что все отработанные действия приводят к успеху, «дело спорится».
Согласно прагматизму, нормальное мышление нацелено на то и только на то, чтобы как можно быстрее избавиться от дискомфорта и неудач, выработав новые, успешные приемы действий. Как только в результате исследования будет найдена новая форма успешного действия, всякое дальнейшее мышление следует прекратить. Надо закреплять новую квазиинстинктивную привычку, которая будет использоваться без раздумий до следующей неудачи. Вся разница между человеком и животным состоит только в том, что у животного один врожденный набор инстинктов на всю жизнь, а человек может менять свой набор «умений» и «навыков» регулярно -- достаточно начальству регулярно проводить его профессиональную переподготовку (возможно, ограничиваясь при этом даже молчаливым показом без словесных объяснений).