Разговаривая о норме и патологии -- как в повседневной жизни, так и в представлениях философии и медицинской науки, К. Ясперс и К. Вильманс приходили порой к весьма нетривиальным выводам: «В одной из бесед К. Вильманс следующим образом выразил парадоксальную природу понятия “болезнь”: “Так называемая нормальность -- не что иное, как легкая форма слабоумия”. Логически это означает следующее: объявив нормой умственную одаренность, мы должны будем признать, что большинство людей слегка слабоумно. Но мера здоровья -- это нечто статистически среднее, то есть свойственное большинству; соответственно, легкая степень слабоумия -- это и есть здоровье. Тем не менее, говоря о легкой степени слабоумия, мы всякий раз подразумеваем нечто болезненное. Следовательно, нечто болезненное есть норма. Таким образом, “здоровое” -- синоним “больного”. Такой логический ход мысли завершается очевидным распадом обоих понятий, независимо от того, основываем ли мы их на оценочных или среднестатистических суждениях» [2, с. 936].
Выдающийся врач и мыслитель К. Вильманс просто не мог признать нормой немышление. Для него было самоочевидно, что норма -- это мышление ясное, научное, такое, которое сегодня называется «экспертным» и признается, скорее, исключением, чем правилом. Но если нормой признается умственная одаренность или близость к ней, то большинство в обществе -- все, кто не является ученым, -- оказываются нормализованными слабоумными. Ни тот ни другой вывод не показался ему приемлемым. Следовательно, при описании мышления и образа жизни современных людей следует отказаться от понятий «норма» и «отклонение», «психическое здоровье» и «психическое нездоровье».
Проблема так и осталась неразрешенной. Современная медицина видит из нее выход в том, чтобы избегать общего разговора о здоровье или нездоровье (болезни), а вместо этого говорить об отдельных конкретных заболеваниях. При этом наличие у человека заболеваний, распространенных в данное время в данном обществе и не препятствующих трудовой деятельности, позволяет ставить ему диагноз -- «практически здоров». С ними можно жить и работать, а лечить -- при наличии возможности. Таким образом, становится верным утверждение: «Количество больных в обществе определяется количеством коек в больницах». В теоретическом плане эта констатация представляет собой признание краха. Но первым шагом на пути к этому теоретическому краху был отказ от философии, которая учила обсуждать и решать общетеоретические вопросы. Не стоит, конечно, принимать в современную науку в готовом виде те ответы, которые предлагали философы прошлых веков. Однако обращение к их методологии и приложение ее к современным реалиям могло бы поспособствовать новому видению научных проблем.
За век, который прошел со времени описанного разговора, ситуация с прояснением отличий «нормы» от «отклонений», психического здоровья от психического нездоровья ничуть не упростилась. Как раз наоборот: раньше так называемый «малый мир» повседневности не предъявлял себя ученым так агрессивно -- в виде массовой культуры. Ученые предпочитали заниматься «большим миром» -- в том понимании, который вкладывают в это понятие И. Ильф и Е. Петров, уточнившие, в сущности, понятие «жизненный мир», предложенное В. Дильтеем.
В IX главе «Золотого теленка» они пишут: «Чем только не занимаются люди! Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны “Мертвые души”, построена Днепровская гидростанция и совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь “уйди-уйди”, написана песенка “Кирпичики” и построены брюки фасона “полпред”. В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далек от таких высоких материй. У его обитателей стремление одно -- как-нибудь прожить, не испытывая чувства голода.
Маленькие люди торопятся за большими. Они понимают, что должны быть созвучны эпохе и только тогда их товарец может найти сбыт. В советское время, когда в большом мире созданы идеологические твердыни, в маленьком мире замечается оживление. Под все мелкие изобретения муравьиного мира подводится гранитная база “коммунистической” идеологии. На пузыре “уйди-уйди” изображается Чемберлен, очень похожий на того, каким его рисуют в “Известиях”. В популярной песенке умный слесарь, чтобы добиться любви комсомолки, в три рефрена выполняет и даже перевыполняет промфинплан. И пока в большом мире идет яростная дискуссия об оформлении нового быта, в маленьком мире уже все готово: есть галстук “Мечта ударника”, толстовка-гладковка, гипсовая статуэтка “Купающаяся колхозница” и дамские пробковые подмышники “Любовь пчел трудовых”.
В области ребусов, шарад, шарадоидов, логогрифов и загадочных картинок пошли новые веяния. Работа по старинке вышла из моды. Секретари газетных и журнальных отделов “В часы досуга” или “Шевели мозговой извилиной” решительно перестали брать товар без идеологии» [3, с. 103-104].
Сегодня общество потребления соединяет «малый мир» каждого своего члена с «большим миром» великого либерализма, глобализации и цифрового мышления. Относится ли «Золотой теленок» к малому миру или это произведение криптофилософское? Что имел в виду Остап Бендер, говоря, что ему «Заратустра не позволяет» вульгарно расправиться с компаньоном -- бывшим предводителем дворянства (!) за пошло проданный стул? Читали ли авторы «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» произведения Ф. Ницше?
Как бы то ни было, а «большой», «возвышенный» мир, к которому всегда относит себя философия, всегда присутствует в мире «малом», «повседневном». В сегодняшних позитивистских и прагматистских попытках освободить жизнь от «идеологий» и «теорий заговора», под которыми подразумеваются практически любые теории, никакого освобождения от философии не происходит (даже если повсеместно отменить ее преподавание или заменить позитивистски-прагматист- скими нехитрыми умствованиями). В основе всех без исключения действий в «малом» мире лежит влияние какой-либо философии. Тот, кто сознает, какая философия на него влияет и в чем это влияние состоит, оказывается менее зависимым от философии, чем тот, кто не осознает своей философской зависимости -- от того же позитивизма и прагматизма. От неосознанной зависимости просто невозможно освободиться -- это скажет любой психолог. А еще лучше -- не просто определить свою зависимость от какой-то философии, но и изучить эту философию во всем ее богатстве, чтобы не изобретать велосипеда в мировоззренческой сфере.
Гносеология как учение о человеческом познании вовсе не удалена от повседневности куда-то в «башню из слоновой кости», где она занята исключительно наблюдением за деятельностью познающих ученых. Если исходить исключительно из этого, философы вместе с серьезными учеными во времена массовой культуры навсегда окажутся на периферии, в резервациях университетских кампусов. При этом миром будут править «нормальные» люди, которых вовсе не считают таковыми ученые-психиатры (впрочем, и эти люди тоже не считают «нормальными» врачей и прочих «экспертов»).
Учитывая эту ситуацию, надо признать правоту К. Вильманса: однозначное деление всех психических феноменов на нормальные и аномальные утрачивает свое значение или, по крайней мере, приобретает историчный, даже ситуативный характер. Однако это несовместимо с серьезным теоретизированием и, следовательно, -- с наукой. Но здесь на помощь психологии и психиатрии вполне может прийти история философии, которая никогда не говорила однозначно о «норме» как об «уме» и об «отклонении» как о «глупости». Вместо этого она выделяла различные течения, представители которых вели между собой борьбу на протяжении многих веков. Аналог этих направлений в философии, между прочим, нетрудно найти и в теологии.
Именно сопоставление различных средневековых теологов позволило К. Г. Юнгу выделить экстравертов и интровертов. В философии же этим психологическим типам соответствуют эмпирики и рационалисты.
Ни тот ни другой тип не может быть принят за «норму», хотя представители этих типов не понимают друг друга (хотя в реальной жизни часто дополняют друг друга).
Интроверт выстраивает «внутри себя» богатый внутренний мир, в котором живет с куда большим удовольствием, чем в мире «внешнем». Экстраверты обвиняют его в эгоизме, в стремлении устраниться от общественных дел, заявляя, что он «думает только о себе». Фридрих Ницше, бывший ярко выраженным интровертом, попытался отвергнуть эти обвинения, а заодно объяснить и обосновать тот взгляд на мир, который ныне именуется «тоталитарным», -- то видение мира, в котором одно-единственное «Я» определяет абсолютно все, все располагает в своем порядке и приписывает всему именно те черты, которые желает видеть:
«Наше отношение к самим себе! Эгоизм вовсе ничего не говорит. Мы направляем на себя все хорошие и дурные страсти, мышление о себе, чувство в пользу себя и против себя, борьбу в себе; мы никогда не смотрим на себя как на индивидуум, но как на двойственность или множественность. Все социальные явления (дружбу, месть, зависть) мы применяем к себе. Наивный эгоизм животного совершенно видоизменяется вследствие наших социальных привычек, мы уже не можем чувствовать единичность ego, мы чувствуем только множественность. Мы разбились на части и дробимся все больше и больше. Социальные страсти (дружба, ненависть, зависть), обусловленные множественностью, преобразили нас: мы перенесли “общество” в себя, и “уходить в себя” -- не значит бежать от общества, часто это значит мучительно мечтать и толковать совершающиеся с нами факты по схеме более ранних переживаний. Не только Бога, но все существа, известные нам, мы принимаем в себя: мы космос, насколько мы его поняли или вообразили, что поняли. Оливковое дерево и буря, кошелек и газета сделались частью нас самих» [4, с. 257].
Менталитет интроверта -- это вовсе не менталитет эгоиста, который обособляет себя от общества. Наоборот, он устроен так, что вбирает все общество в себя -- и постоянно носит его в себе. Он перевоплощается внутри себя во всех членов общества по очереди, сопереживает каждому из них, герменевтически постигает каждого, вникая в его мысли и чувства. Он волей-неволей выступает в роли режиссера этого внутреннего спектакля, он сам подбирает для него актерский состав, реквизит, сам пишет пьесу, не сознавая того и думая, что она уже написана кем-то.
Г. В. Ф. Гегель был выдающимся интровертом: он носил в своем уме весь мир -- и все мироздание, и всю человеческую историю, и все прочее, что охватывала его система. Выдающимся -- но не идеальным. Потому что идеальный, законченный интроверт довольствовался бы только своим внутренним миром, никому не повествуя о нем -- не читая лекций, не издавая книг. Существование фактов, которые могли не вписаться в его систему, волновало Гегеля -- он полагал, что его система не нуждается в подтверждении фактами, потому что она доказывает свою истинность своей внутренней согласованностью.
Интроверт, который повествует окружающим о своем «внутреннем мире», оказывается непоследовательным -- потому что он допускает существование иных самостоятельных умов за пределами собственного, который в силу своей самостоятельности может не вписываться в его «внутренний мир». Одним из таких умов, как известно, для Гегеля был Демокрит.
Если следовать этой логике, то идеальным, законченным интровертом выступает сегодня человек, страдающий аутизмом, когда он игнорирует окружающих, не вступая в контакт с ними и не ища взаимопонимания. Но не есть ли философское обоснование и оправдание аутизма исихазм? Мистика Майстера Экхарта? Учение Мартина Хайдеггера о постижении бытия? Едва ли кто-то -- за исключением англосаксонских эмпириков и их континентальных подражателей, которые больше роялисты, чем сам король, -- отважится объявлять этих людей глупцами, «отклонениями от нормы».
Представители противоположного направлении в философии -- эмпирики -- обосновывают в своих работах именно то видение мира, которое у К. Г. Юнга называется экстравертным. В сущности, все его основные черты представлены уже в учении Ф. Бэкона. В «Новом Органоне» этот мыслитель требует отказаться от теорий -- потому что они есть «призраки театра», мешающие научному познанию. Каждый теоретик пишет, более или менее сообразуясь с известными ему фактами, целую пьесу, которая увязывает их все воедино -- при помощи какого-то «смысла мира», который теоретик определяет в меру собственного разумения, по аналогии со своей жизнью. Это и есть «антропоморфизм», т. е. проекция представлений о самом себе и своем внутреннем мире на «природу», «окружающую среду». (На самом деле ничего подобного не существует -- все это выдумки теоретиков; есть только отдельные факты, которые надо описать, не прибегая к антропоморфным фантазиям, -- математически и статистически.) Сегодня любые попытки теоретизировать отвергаются агрессивно-эмпиристским журналистским сообществом с порога -- как «теории заговора» (к которым, по сути, относятся любые теории).
Эмпирик признает только факты, данные в наблюдении. Причем любой другой при желании может наблюдать то же самое, если достаточно строго, т. е. без теоретических фантазий, описать его (это называется у позитивистов со времен Венского кружка процедурой верификации, а на современном либеральном сленге -- «прозрачностью»). Эмпиризм и либерализм -- две стороны одной и той же медали. Либерализм -- это право человека наблюдать все самостоятельно и делать выводы, имея право свободно оглашать их («свобода слова»). При этом само собой разумеется, что опыт всех людей равноценен. Это теории могут быть неравноценными -- разной степени общности, разной степени разработанности, различного качества. А видение фактов в принципе равноценно. Опыт дворника равен опыту плотника, и опыт профессора -- его умение видеть факты -- ничуть не превосходит их опыт. Два любых человека могут «обменяться опытом», поскольку их опыт равноценен. Поэтому люди в принципе равны -- в гносеологическом плане один ничуть не превосходит другого. Любые два человека «повидали виды», т. е. наблюдали некоторые факты. Нельзя считать старца превосходящим юношу на том основании, что он видел больше фактов и, значит, имеет более богатый опыт. Такое было в традиционном обществе, где жизнь вечно повторялась, поскольку сельскохозяйственный образ жизни зависел от ежегодной смены времен года и технологии не менялись на протяжении многих веков. Сегодня, во времена ускорения научно-технического прогресса, опыт старших поколений стремительно устаревает, потому что факты окрестной жизни быстро меняются. Молодежь быстрее схватывает и усваивает их -- а значит, превосходит менее зорких и менее бойких стариков, отягощенных к тому же бременем никчемных теоретических представлений -- этими «призраками театра».