С началом XIX в. лидерство в деле образовательной колонизации постепенно переходит к гражданским властям. Во Французском Индокитае первые общеобразовательные школы, ориентированные на нужды колониальной администрации, учебные программы которых в значительной степени освобождались от религиозного влияния, были открыты в 1870-е гг. Особое внимание французские власти уделяли развитию профессиональных навыков, что было связано с торговыми интересами метрополии (Bezangon, 2002, р. 50-51). Первые профессиональные (навигационные, геодезические, цифирные, горнозаводские, госпитальные) школы открылись в Сибири еще в середине XVIII в., но вскоре большинство из них было закрыто, а оставшиеся преобразованы в народные училища (Толочко и др., 2005). Воздействие последних на культурную среду было крайне низким: достаточно сказать, что в 1803 г. в семи сибирских народных училищах числилось только 193 ученика. Учитывая, что бремя по содержанию народных училищ перекладывалось на местные сообщества, неудивительно, что школы воспринимались сибиряками, прежде всего крестьянами, лишь как обременительная повинность. У чиновничества и купечества имелись собственные стратегии выведения своих детей в люди: чиновники старались выучить отпрысков лишь грамоте и поскорее записать их в канцелярскую службу, купцы приучали детей с ранних лет ходить с обозами (Ядринцев, 1892, с. 552, 555).
«Университетский вопрос»
В николаевскую эпоху внимание правительственных кругов к вопросам народного образования неуклонно возрастало. Последнее рассматривалось государством как важнейший инструмент для патриотического (консервативно-националистического) воспитания и индоктринации граждан (субъектов) нации (Вдовин и др., 2020), преимущественно «в духе узко-право- славном» (Генкель, 1911, с. 136). Только в отличие от Французского Индокитая речь шла не о заморских, а о собственных «туземцах». Если во Французском Индокитае общеобразовательные школы постепенно освобождались от религиозного влияния, то в николаевской России они служили его проводниками. В России середины XIX в. народное образование стало важнейшей частью вызванного к жизни европейскими национальными движениями и революциями проекта консолидации нации внутри империи (Миллер, 2008). Как отмечал Энтони Смит, нация в подобных случаях всегда становится массовым образовательным предприятием (Smith, 1986, р. 136). В этой связи во второй половине XIX в. «иноверческие» (этноконфессиональные) школы - в Сибири к таковым относились немецкие, еврейские и киргизские (казахские) - были взяты под контроль Министерством народного просвещения (Блинова, 2010), требовавшим от всех школ прежде всего «дать учащимся религиознонравственное воспитание, развить в них любовь к России» (Чехов, 1912, с. 209).
Российские «окраины» занимали особое место в процессе переосмысления и «присвоения» различных частей имперского пространства как «русской национальной территории» (Миллер, 2008, с. 156). Под влиянием идей историков-федералистов А.П. Щапова и Н.П. Костомарова интеллигенция «окраин» рассматривала последние как основные субъекты национального, в том числе и «собственного» (в Украине, например) исторического развития. В этих условиях те образовательные институты, которые в «коренной» России воспринимались имперским центром как способствующие национальногосударственной консолидации, будучи перенесенными на «окраины» представлялись тому же центру средствами суверенизации последних.
Культивируемые в Санкт-Петербурге фобии по поводу автономистских настроений на «окраинах» часто способствовали формированию новых локальных групп- ностей, как это было, например, с сибирским областничеством (Ремнев, 2010, с. 156). Однако, вопреки расхожему мнению, сибирские областники не были сепаратистами. Имперская политика по отношению к Сибири критиковалась ими не за колониальный, а напротив - за недостаточно колониальный характер. Английские и французские программы колониального развития (во многом идеализируемые и фрагментарно воспринимаемые) противопоставлялись областниками российскому подходу к Сибири как достойные подражания образцы. Одним из главных препятствий на пути развития сибирской промышленности и торговли областники считали невежество местного населения (Ядринцев, 1892, с. 550). Грамотность сибирского населения, по переписи 1897, составляла 12,3 %, тогда как по стране в целом - 21,1 %. До известной степени их оценки совпадали с мнением имперского центра, стремящегося создать в Сибири прочные социальные опоры государственной власти в том числе и путем «народного просвещения» (Сибирь..., 2007, с. 57).
Инспирированные великими реформами радикальные изменения в системе российского образования (отказ от сословных ограничений, введение разнообразных новых типов и видов учебных заведений и частичное устранение барьеров для перехода между учебными учреждениями разного уровня (Чехов, 1923, с. 53-55)) сделали его более привлекательным в глазах предприимчивых сибирских обывателей. В условиях ускорившегося в пореформенный период промышленного развития региона образование стало восприниматься ими как важнейшая предпосылка успешной деловой карьеры и высокого общественного положения. Как замечал Томас Манн, буржуа - это образование и собственность (Манн, 1959, с. 239). Поэтому в последней четверти XIX в. запрос на образование в Сибири все чаще формировался снизу, co стороны местных городских сообществ (Чуркина, 2009, с. 152). Но если мещанство и купечество ратовало за открытие в первую очередь ремесленных и коммерческих училищ, то местная интеллигенция требовала для Сибири полноценной образовательной системы, включающей все ступени, в том числе классические гимназии, готовившие своих учеников к поступлению в университеты (для выпускников реальных училищ высшие учебные заведения были закрыты вплоть до 1906 г.), и собственный Сибирский университет (Сибирь..., 2007, с. 308).
Применив к российскому университету британскую модель идентификации университетских поколений (Ancient, Red-brick, Plate glass, New Universities), мы увидим приблизительно следующую картину. Древним учебным заведениям будут соответствовать университеты имперской поры: заведения крупнейших губернских городов, порожденные сетью учебных округов, основанных в самом начале XIX в. Самыми старыми из них были Московский университет (1755) и университеты крайнего запада империи (Дерптский, 1802; Виленский, 1803). Основанные сразу же за тем Харьковский и Казанский (1804) университеты словно бы содержали в себе rationes seminales дальнейшего дробления учебных округов и распространения университетской сети в имперскую провинцию и на периферию. В соответствии с указом Александра I 1803 г. в Российской империи было создано шесть учебных округов с императорским университетом во главе каждого из них. Сибирь включили в Казанский учебный округ. Для сибиряков были выделены места и стипендии в Казанском и открытом в 1819 г. на базе Главного педагогического института Санкт-Петербургском университетах. Однако студентов-сибиряков оказалось слишком мало, что объяснялось практически полным в тот период отсутствием в Сибири образовательных учреждений, способных подготовить своих выпускников к поступлению (Ремнев, 2012, с. 123). В XIX в. университетская сеть расширялась преимущественно по колониально-миссионерской модели с характерными для нее патернализмом и культурно-просветительским триумфализмом (Luzbetak, 1988). Первые ректоры Киевского (1834) и Одесского (1865), Томского (1888) и Саратовского (1909) университетов были выпускниками соответственно Харьковского и Казанского университетов, а возглавляемые ими учебные заведения, по выражению В.Ф. Ходасевича, - колониями или выселками молодых университетов (Ходасевич, 1931, с. 14).
За открытие Сибирского университета выступали крупные сибирские золотопромышленники. В 1805 г. П.Г. Демидов пожертвовал 50 000 рублей на организацию учебных заведений в Тобольске (Могильницкая, 1997, с. 10). В 1856 г. М.К. Сидоров давал на открытие Сибирского университета десять золотых приисков стоимостью от 1 до 3 млн рублей (Ламин и др., 2007, с. 116-117). Еще до открытия первого Сибирского университета на капиталы, пожертвованные разными обществами и лицами, было учреждено для студентов 20 стипендий (Алекторов, 1917, с. 72). Однако идея учреждения
классического университета в крае, культурный слой которого составляло не дворянство, как это было в Европейской России, но ссыльные поселенцы и «раскольники», представлялась петербургской бюрократии опасной. Хотя принципиальное решение о «желательности» открытия в Сибири университета было принято имперским центром еще в 1803 г. (Ремнев 2012, с. 121-122), на деле правительство поддерживало там, да и то в весьма ограниченных масштабах, развитие лишь начального и среднего профессионального образования. Государство выделяло значительные суммы на открытие профессиональных учебных заведений, но со временем объем казенного финансирования сокращался, бремя их содержания перекладывалось на местные власти и благотворительные организации (Ищенко, 2009, с. 75-78).
«Полууниверситет» VS. «недоуниверситет»
Развитие социальной инфраструктуры по формуле «церковь, больница, школа» являлось важнейшим инструментом закрепления периферийных владений за метрополией (Всеподданейший..., 1899, с. 61). Проблема заключалась в остром дефиците педагогических кадров для средних и тем более «повышенного типа» учебных заведений (Алекторов, 1917, с. 177, 179). В сибирских школах оказалось крайне сложно обеспечить даже преподавание «начал христианской религии». В «Сибирских картинках» Н.С. Лескова есть описание типичного случая: «Когда в г. Красноярске основывалась школа, для которой потребовался законоучитель, то во всем составе духовенства этого города не оказалось ни одного священника, который смог бы учить детей священной истории и начаткам православного учения веры. Тогда с разрешения духовного и светского начальства учителем был определен сосланный на заводы поселенец из российских дьяконов, некто Полянский. Это был какой-то отчаянный гуляка, которому “нужды ради” выпала доля положить начало русской школе в сибирском крае...» (Лесков, 1989, с. 153).
Поскольку учителей народных школ не хватало в самой метрополии (Смирнов, 1994, с. 35-36; Окушова, 2010), обеспечить ими Сибирь из центра было сложно (если не считать политическую ссылку формой педагогического рекрутинга) (Перова, 2014, с. 7). Единственным выходом стало создание местного, по определению одного из идеологов и основателей сибирского областничества Г.Н. Потанин, «мужицкого» университета, т.е. такого университета, абитуриентами которого были бы представители широких слоев местного трудового населения, а выпускниками - сибирские патриоты, готовые служить на благо родного края (Потанин, 1908, с. 276). В аналогичной ситуации генерал- губернатор Индокитая и видный французский деятель народного просвещения Поль Бер добился открытия в 1907 г. в Ханое Индокитайского университета, призванного обеспечить культурное влияние Франции на всем Дальнем Востоке посредством «распространения французского языка,
научных знаний и европейских технологий». Однако уже на следующий год университет был закрыт из-за опасений метрополии, что, вопреки ожиданиям Поля Бера, университет может стать очагом антиколониальных настроений (Bezangon, 2002, р. 50-51, 88). В итоге на вершине индокитайской системы колониального образования оказалась Высшая педагогическая школа в Сайгоне, готовившая учительские кадры для общеобразовательных учреждений.
Точно так же и российский имперский центр видел в сибирском университете инструмент суверенизации региона. В наиболее концентрированном виде эти опасения формулировал «Гражданин» князя В.П. Мещерского, видевший в сибирском университете «новое поприще для бессмысленностадных волнений среди молодежи» и «уголок, где под знаменем науки будут процветать революционные идеи и мечты об отделении Сибири» (Трепет..., 1888). Во многом поэтому в открытом в Томске в 1888 г. Первом Сибирском императорском имени Александра III университете Министерство народного просвещения разрешило учредить вместо ожидаемых четырех факультетов (историко-филологического, физико-математического, юридического и медицинского) лишь один - медицинский (Первый..., 1889). Во главе факультета стал профессор М.Ф. Попов из Харьковского университета. В 1889 г. в связи с распространением на Сибирь действия Судебных уставов Александра II центральные власти разрешили открытие второго факультета - юридического (Алекторов, 1917, с. 65), деканом которого стал профессор И.Г. Табашников, прибывший в Томск из Новороссийского университета (Одесса) (Могильницкая, 1997, с. 5-9).
Предоставляя свою профессуру, университеты Европейской России выступали патронами по отношению к Первому Сибирскому университету, являвшего, по определению проректора Дерптского университета А. Брикнера, «самый отдаленный рассадник науки» (Первый..., 1889, с. 15). Таким образом характерная для российской высшей школы семейная модель, в центре которой находились родители-профессора, опекавшие вместе с младшими преподавателями детей - студентов (Ростовцев, 2021, с. 669), превращалась, если развивать метафору, в модель расширенной семьи, включающую в себя университеты-патроны и покровительствуемый ими сибирский университет. Его первый набор составили 72 студента и 2 вольнослушателя. Примечательно, что большинство из них было набрано среди «воспитанников духовных семинарий, причем последние не могли переходить в студенты Европейской России» (Алекторов, 1917, с. 65). К1914 г. в Томском университете обучалось уже 980 студентов, 70 % которых составляли семинаристы, что «клало особый отпечаток на физиономию университета» (Алекторов, 1917, с. 71) и сближало его с описанной выше индокитайской системой колониального образования.
В 1896 г. имперский центр разрешил открытие в Томском университете физико-математического факультета, «но непременно с технологическим отделением для подготовки людей, сведущих в разработке естественных богатств Сибири и в развитии ее промышленности», перспективы которых открывались «ввиду окончания постройки Сибирской железной дороги» (Алек- торов, 1917, с. 74, 92). Так в 1900 г. возникло второе в Сибири высшее учебное заведение - Томский технологический институт императора Николая II (с 1917 г. - Сибирский Томский технологический институт), тогда как создание физико-математического факультета вновь отложили. Именно поэтому Г.Н. Потанин называл первый сибирский университет «полууниверситетом» (Потанин, 1905, с. 4). В докладной записке ректора Томского университета профессора Базанова от 28 декабря 1909 г. утверждалось:
Без недостающих факультетов [физико-математического и историко-филологического] университет не может выполнить возложенной на него высокой задачи - быть рассадником чистой науки в обширной Сибири, богато одаренной и представляющей обильный материал для всех видов научного исследования, так как в общей системе знаний научных естественно-историческая и филологическая играют первостепенную роль (Алекторов, 1917, с. 77).
С 1906 г. в Томский университет было разрешено принимать вольнослушательниц - женщин, однако два года спустя решением министра народного просвещения А.Н. Шварца доступ женщинам в университет был вновь закрыт (20-летие..., 1908; Казанцева, 2020). В 1910 г. в Томске открылись Сибирские высшие женские курсы. В1913 г. совет министров разрешил принимать «на свободные вакансии медицинского факультета Томского университета сибирячек христианского исповедания» (Алекторов, 1917, с. 90, ИЗ).