Нужно все же признать, что «равенство в нищете» - это показывает советский опыт - может до поры обеспечивать относительную социальную стабильность, общественно-политическое согласие, ибо гасит социальные конфликты на бытовом уровне. Раздоры на коммунальной кухне или мелкотравчатые интриги в номенклатурной среде не могут возвыситься до масштабов общегосударственных.
Случавшиеся порой массовые выступления против советской власти жестоко подавлялись, как это было, например, в Новочеркасске в 1962 г. и в ряде других случаев. Иное дело сегодня. С одной стороны - показное богатство нуворишей с их миллиардными счетами в банках, дворцовыми «гетто» типа московской Рублевки, пригородными зонами крупных городов России, заморскими виллами и т. п., а с другой - бедность, близкая к нищете, многомиллионных масс людей с их мизерными зарплатами и пенсиями, убогим жильем, недоступностью качественного образования и медицинского обслуживания. Такие контрасты были невозможны в советском обществе. Конечно, оно не было социально однородным. Но уровни неравенства тогда и сегодня несопоставимы. В СССР выделялись отдельные привилегированные группы населения, относящиеся к высшей партийно-хозяйственной номенклатуре и дельцам теневой экономики. Остальная масса населения проживала в весьма скудных материальных условиях.
Углубление социальных контрастов в масштабах всей страны и создало предпосылки вызревания широких социальных протестов, что с начала 1990-х гг. сказывается на состоянии политической ситуации в России. Как отмечает политолог К. В. Сивков, «расстановка политических сил сто лет назад и сейчас почти идентична», современная Россия даже «более податлива революционной заразе, чем царская» (Сивков 2016: 1-2).
В чем корень зла? По мнению многих аналитиков самых разных политических убеждений, он заключается в итогах приватизации, разделившей общество на узкий слой богатых, овладевших 70 % государственной собственности, и остальную массу населения. Поэтому, согласно социологическим опросам, лишь незначительная часть россиян осталась довольна результатами приватизации или смирилась с ними, тогда как подавляющее большинство выступает за полный или частичный пересмотр ее итогов. Так, по данным «Левада-центра», в 2000-2007 гг. доля первых колебалась в пределах 7-15 %, тогда как доля вторых - от 78 до 83 %. Причем это соотношение остается примерно одинаковым у групп различных идеологических и политических ориентаций респондентов. Даже среди сторонников партии власти оно почти такое же, как и среди поддерживающих партии оппозиции (см.: Общественное… 2007).
Обобщая материалы исследований бедности в России, социолог Н. Е. Тихонова заключает, что она приобрела застойный характер: «Можно утверждать - процесс превращения бедных как нижнего сегмента российского общества в социально исключенных, его “периферию”, уже прошел точку невозврата» (Тихонова 2014: 19).
Сами идеологи постсоветского реформаторства вынуждены признавать тот факт, что приватизация весьма слабо отвечала социальным ожиданиям общества. Г. А. Явлинский, например, писал: «Хаотичность приватизации, отсутствие простых и четких правил, соблюдаемых всеми участниками процесса (что является обязательным элементом при оценке его результатов как справедливых и честных), запутанность и нестабильность процедур - все это, безусловно, породило в общественном сознании восприятие приватизации как несправедливой и, следовательно, подлежащей возможному пересмотру» (Явлинский 2007: 14).
Каким образом сложилась такая ситуация? Где следует искать причины ее возникновения? В первую очередь, конечно, в объективных предпосылках - развале СССР и крушении «реального социализма», эпохальных событиях, которые потрясли все основы жизнеустройства россиян. Но не только. Огромную роль сыграл субъективный фактор, а именно - политика либерал-реформаторов, под руководством которых протекал процесс социального переустройства России. Без учета этого фактора невозможно адекватно оценить ни проблемы социального неравенства, ни возможности их демократического решения. Осмеяв и отринув коммунистический миф о «светлом будущем», либерал-реформаторы фактически проигнорировали и укоренившиеся в общественном сознании ожидания социальной справедливости, равенства перед законом, достойного уровня жизни, функционирования государства и бизнеса как институтов, ответственных за благосостояние народа. Чтобы избежать обострения социальных конфликтов, реформы должны отвечать этим принципам. Н. А. Бердяев писал: «Социальный реформизм, направленный на защиту интересов труда и трудящихся, должен быть согласован и с исторической преемственностью и традициями, и с неотъемлемыми правами и свободами человека. Необходимо сочетание свободной индивидуальной инициативы, свободного общественного кооперирования и государственного регулирования» (Бердяев 1991: 198-199).
Исследователи проблем неравенства в России отмечают, что «благосостояние индивида (группы) определяется не только и не столько уровнем дохода и/или набором потребительских благ, сколь-ко набором функциональных возможностей: совокупности всех благ, к которым индивид (группа) имеет доступ; совокупности всех возможных вариантов их использования» (Авраамова, Малеева 2014: 145).
Подобный подход к проблемам неравенства оправдан и продуктивен при их анализе в условиях развитой рыночной экономики. Россия еще далека от реализации задачи формирования подобной экономики. Отечественные социологи обращают внимание на то, что даже по принятым в России - упрощенным - критериям показатели социального неравенства не только не снижаются, но продолжают увеличиваться. Такого рода тенденции усиливают общественные противоречия, социальную напряженность в стране, стимулируют массовые политические выступления противников режима.
Советский строй, сохранивший латентно функционирующие элементы капитализма, фактически беспрепятственно продрейфовал на капиталистический путь развития. За одно лишь десятилетие 1990-х гг. государственная собственность большей частью перешла в частные руки, номенклатура перевоплотилась в плутократическую бюрократию, советское общество переплавилось в гибридный социум. Таким образом, госкапитализм был легитимизирован, проявляясь в «фактической раздаче госсобственности под видом либерализации экономики, в склонности представителей управленческой элиты к коррупции» (Вебер 2017: 56).
Недостроенный социализм стал основой первобытного капитализма. Партийная элита, соблазненная неолиберализмом, сломя голову ринулась в рыночную стихию. Недавние борцы за «светлое будущее», омывшись (осквернившись?) в омуте постсоветского рынка, вынырнули оттуда отпетыми стяжателями и беспринципными политиканами, которые и возглавили продвижение общества к капитализму.
Столь масштабный социальный переворот едва ли был бы возможен без массовой поддержки, каковую он и получил. Народные массы, уставшие от вечного товарного дефицита, циничной лжи советской пропаганды и произвола властей, изверились в мифах о светлом будущем. Они отвергли не социализм, а те непригодные для нормальной жизни людей способы и формы, в которых он осуществлялся. Вслед за массами отечественные обществоведы также отвергли догмы «научного коммунизма», заменив иллюзию светлого будущего доктриной социального государства, которую в 1993 г. законодательно утвердила статья 7 российской Конституции: «Российская Федерация - социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека» (см.: Конституция… б. г.).
В определенном смысле это означает, что «дикий» капитализм не смог погасить социалистическую традицию, которая, собственно, и породила в свое время доктрину социального государства. Ее автор немецкий социалист Лоренц фон Штейн, философ и правовед, вскоре после революции 1848 г. в работе «Теория социального государства» утверждал, что государство должно поддерживать посредством своей власти равенство в правах всех классов общества, равно как и отдельных личностей: «Оно обязано способствовать экономическому и общественному прогрессу всех своих граждан, ибо, в конечном счете, развитие одного выступает условием развития другого, и именно в этом смысле говорится о социальном государстве» (цит. по: Милецкий 1997: 82-97).
Эти положения предполагали юридическое закрепление мер социального обеспечения в сферах школьного образования, здравоохранения, занятости, а в перспективе - перераспределение доходов, стимулирование социальной ориентации экономики. Фактически то же самое предусматривали - в более широком диапазоне - программные установки марксизма, нацеливающие рабочий класс на борьбу за социалистическое переустройство общества. Таким образом, концепция социального государства неотделима от развития социалистического движения, хотя ее автор и критиковал классовую теорию марксизма, выступая за эволюционный, реформистский путь социальных преобразований.
Проблема, однако, в том, чтобы доктрина стала практически эффективной в специфических условиях современной России, а не превратилась в очередную несбыточную мечту, заимствованную у Запада. Как показывает тот же Запад, для этого в первую очередь необходимо добиться такого уровня развития экономики, который позволил бы обеспечить материальные и духовные потребности народа и сократить чудовищный разрыв в социальном положении состоятельных и неимущих слоев населения.
На заре капиталистического ренессанса новая власть ставила первейшей задачей перемен догнать Португалию, беднейшую из стран ЕС того времени, по уровню социальной защищенности населения. И что же? Коэффициент защищенности в России 0,26 %, а в Португалии почти вдвое больше - 0,46 %. Вот другое сравнение: расходы российского государства на поддержку семей с детьми (выплаты, услуги, налоговые вычеты) составляют 0,4 % ВВП, а во Франции - 3,7 %, в Великобритании - 3,5 %, в США - 1,2 % ВВП (см.: Гонтмахер 2013: 72).
Эти данные свидетельствуют не только о материальном положении населения, но и об уровнях социальной стабильности и демократических свобод в стране. Комментируя их, социолог О. А. Полюшкевич пишет: «Ощущение угроз в личной и общественной жизни влияет на социальное самочувствие и поведение в обществе, на его уровень активности в разных сферах, а также является показателем обеспечения демократических прав и свобод» (Полюшкевич 2012: 68).
Причем в годы экономического кризиса попытки власти справиться с его социальными последствиями показали свою несостоятельность. По данным социологических исследований за 2014 - 2016 гг., количество бедных в стране увеличилось вдвое. Как отмечал М. К. Горшков, «институты российского государства, ответственные за состояние социальной сферы, оказались не готовы к нейтрализации рисков массового распространения бедности в условиях кризиса» (Горшков 2016: 23).
Если учесть всю совокупность негативных особенностей социально-политической ситуации, сложившейся на сегодня, то выдвинутая В. В. Путиным программа выхода из нее является поистине революционной, подрывающей надежды радикал-либералов на новую революцию в России. Осуществима ли эта программа? Вполне возможно. Страна обладает для этого реальными ресурсами, на которые ссылается российский лидер в своих выступлениях. Но возникают и обоснованные сомнения, которые сводятся к одному: способна ли социально-экономическая политика, по-прежнему основанная на монетаристских догмах неолиберализма, успешно осуществить «революцию сверху»?
Почти три десятилетия проведения этой политики обнаруживают ее очевидную неэффективность. Оставляя в стороне известные ее провалы (реформы пенсионного обеспечения, здравоохранения, образования и т. д.), сошлемся на амбициозные «майские указы» 2012 г., безусловно, исполненные благих намерений, но все еще далекие от успешной реализации, поскольку они зачастую бойкотируются федеральной и местной бюрократией и исполняются вяло и непрофессионально. Не мотивированы ли новые проекты реформ примером мобилизационной политики советского прошлого? Не намечен ли этот вектор такими духоподъемными обращениями президента к необходимости «рывка», «прорыва», словно взятыми из риторики былых кампаний культурной и промышленной «революций» с характерными для них «битвами за урожай», «штурмами космоса», призывами «догнать и перегнать…»?
Как отмечалось выше, мобилизационная политика не смогла покончить с бедностью и решить другие проблемы социальной защиты и подъема экономики в СССР. Успешный опыт Китая указывает иной вектор социально-экономических реформ - соединение преимуществ социализма с рыночной экономикой, а до КНР имелся исторический опыт стран «скандинавского социализма», где в течение многих десятилетий весьма эффективно реализуется доктрина социального государства.
Доверимся тем представлениям о будущем населения России и Китая, которые отражены в совместном исследовании российских и китайских социологов. Согласно этим исследованиям, китайское руководство, осознав энергетический потенциал соединения мечтаний обычных граждан со стратегическими целями государства, сформулировало новую «Великую китайскую мечту» и разработало конкретный план ее осуществления. «В этом плане четко обозначены не только определенные стратегические цели, но и сроки их достижения, а также подробно описано, что именно выиграют рядовые граждане от реализации Великой китайской мечты» (Горшков и др. 2016: 388).