Либерал-радикалы могут взять власть, но они не способны удержать ее. Для этого им надо отречься от своей идентичности. Видимо, те, кто готов пойти на это, и подталкивают сегодня страну к очередной революции. Если такой «московский майдан» состоится (что представляется весьма сомнительным), то он станет прологом очередной национальной катастрофы, такой, как в 1917 и 1991 гг., чреватой развалом государства. А альтернативным сценарием развития событий, спровоцированных таким «майданом», оказывается превращение нынешней формы правления в предельно жесткий режим авторитарного типа.
Есть ощущение, что столь рискованные планы мотивируются желанием взять реванш за утрату своих позиций в благодатные для либералов 1990-е годы. Подобно тому как большевики в 1917 г. рассчитывали на мировую революцию, вне которой их победа была бы невозможной, радикал-либералы полагаются ныне на возобновление холодной войны, которая обеспечит полную и окончательную победу Запада.
Еще одно отступление. Международный дискурс выводит вопрос в плоскость экзистенциального выбора. И речь, по сути, идет уже не столько о возрождении холодной войны в ее прежних формах, сколько о совершенно новом и неизвестном нам историческом феномене. Со стороны Запада - это проводимая в мировом масштабе чрезвычайно агрессивная гибридная война, со стороны России - вынужденное ввиду агрессивного натиска извне продолжение Великой Отечественной войны (подробнее см.: Оганисьян 2015). Современное обострение конфронтации России и Запада - новый, едва ли последний ее этап. Уточним.
Во-первых, нынешнее противоборство происходит в международной ситуации, принципиально отличной от той, в которой протекала холодная война, - не в двух-, а все еще в однополюсном мире, в котором доминирует Вашингтон.
Во-вторых, после краха мировой социалистической системы и вызванных этим перемен мир стал относительно однородным в социальном измерении. Капитализм и социализм утратили свои изначально антагонирующие смыслы. Постсоциалистические страны обретаются сейчас в посткапиталистическом социальном пространстве, что давно уразумели лидеры коммунистического Китая и никак не могут осознать постсоветские реформаторы, пытающиеся построить в России капитализм по монетаристским рецептам чикагской школы политэкономии, пригодным разве что для решения подобной задачи в середине прошлого века.
В-третьих, политический миропорядок периода холодной войны регулировался Ялтинскими, Хельсинкскими и другими соглашениями государств двух социальных систем, которые обеспечивали их мирное сосуществование, сдерживание гонки вооружений, предотвращение термоядерной войны.
Наконец, СССР имел надежных союзников, которые в совокупности составляли если и не равновеликий, то политически чрезвычайно влиятельный противовес США и их союзникам, с чем последние не могли не считаться. Этим противовесом являлись государства социалистического содружества и Варшавского договора, страны социалистической ориентации, многомиллионные международные движения национального освобождения, коммунистов, сторонников мира, профсоюзов, демократической молодежи, женщин. Сегодня таких союзников у России нет.
Ныне Запад создает вокруг России ситуацию международной изоляции и враждебного окружения, когда его антироссийская политика не сдерживается нормами международного права и устойчивыми соглашениями, когда в невиданных ранее масштабах ведется яростная русофобская кампания. Словом, над Россией нависают все новые угрозы, которые требуют и нового осмысления, не обремененного инерцией прежнего мировосприятия, и нового идейно-политического противодействия.
Восстановление оборонного потенциала России, не только паритетного, но и превосходящего потенциал США и НАТО, снижает уровень военной опасности для России, на что, по-видимому, была рассчитана вторая часть президентского Послания Федеральному Собранию РФ 2018 г. В итоге антироссийская пропагандистская война даже обострилась после обнародования этого послания и триумфальной победы В. В. Путина на выборах, но ее главное направление переориентировалось с внешних на внутренние проблемы России.
Социальные тупики советской модернизации
Общественные преобразования в СССР сформировали альтернативную капитализму модель модернизации страны. В ходе ее реализации социально-экономический строй трансформировался на основе введения государственной собственности на землю и средства производства в новую социальную систему. Почему в конце ХХ в. эта система рухнула?
Неоспоримы такие общепризнанные предпосылки этой исторической катастрофы, как чрезмерная централизация управления и планирования, стимулируемая извне гонка вооружений, падение мировых цен на нефть и т. п. Но достаточно ли этого для коренной ломки всего общественного строя, радикальной смены социально-политических и мировоззренческих ориентаций общества? Думается, эти процессы были обусловлены более существенными факторами объективного порядка, органично связанными с дореволюционным развитием российского общества, но затемненными официальной идеологией и до поры не привлекавшими должного внимания отечественных аналитиков. К таким факторам, безусловно, относится Крестьянская реформа 1861 г., которую, по убеждению В. В. Лапкина, объединяет с революционной катастрофой 1917-1918 гг. в России глубинная сущностная взаимосвязь. «Так формирование невиданного более нигде в мире чуда капитализма без рынка и буржуазии стало самым драматическим по своим социальным последствиям (то есть по эффекту разложения основ общественной консолидации страны) результатом Крестьянской реформы. Полноценный выход из этого ценностно-культурного, социально-политического и экономического тупика не найден нашей страной и по сей день» (Лапкин 2017: 244).
Другой, сокрытый до поры догмами «научного коммунизма», сущностный фактор этой уникальной формы модернизации - социально-политическая роль системы государственной собственности. Эта система наделяла государство по существу капиталистическими функциями управления народным хозяйством. По А. П. Бутенко, «реальный социализм» представлял собой «интернациональный способ модернизации страны, как крайне жестокий, варварский способ первоначального накопления и индустриализации, прикрываемый марксистско-ленинской фразеологией и выдаваемый за теорию и практику социалистического строительства» (Бутенко 1990: 102).
При этом высшая партийно-хозяйственная номенклатура обретает функции господствующего класса: «В большевистской России социализм впервые познал грех власти» (Лапкин 2017: 243).
Социально-экономические и политические метаморфозы процесса становления государственного капитализма в СССР английский марксист Тони Клифф в изданной еще в 1948 г. монографии трактовал так: «Поскольку рабочее государство является самой низшей ступенью нового социалистического общества, оно неизбежно должно иметь множество сходных черт с государственным капитализмом, но различие между ними представляет собою коренное, основное различие между капиталистической и социалистической системами» (Клифф 1991: 112).
Два означенных выше фактора обеспечили сохранение жизнеспособного потенциала реанимации капитализма, которая и произошла на рубеже ХХ и ХХI вв. В свое время Советская республика, вскоре принявшая облик СССР и инициировавшая в нем социально-экономические перемены, по существу, вела Россию не к ликвидации капитализма, а к преобразованию его в капитализм государственный. Это был путь модернизации на новых технологических основах и под централизованным управлением коммунистической партии, политическая структура которой - вертикальная и горизонтальная - стала несущей конструкцией всего государства. Но при этом она сохранила потенциал реставрации прежнего строя, который и реализовался на пороге ХХI в. в условиях кризиса.
Столетие тому назад историческая специфика советской модернизации была обусловлена чрезвычайными обстоятельствами: выходом России из мировой войны, революционными событиями, необходимостью защиты социально-политических перемен, потребностями сохранения целостности страны, находящейся во враждебном окружении капиталистических государств. Иными словами, «одна из важнейших особенностей российской модернизации состоит в том, что в России традиционное общество с его сословиями, общинным укладом и основанная на автократии политическая система, а также адекватный всему этому ценностный строй были разрушены, но дальнейшая эволюция так и не привела к образованию политического, экономического и социокультурного порядков, которые бы соответствовали парадигме современного общества» (Пантин, Лапкин 1998: 39).
В странах капитализма социальные противоречия модернизации издавна смягчаются путем перераспределения доходов между различными слоями общества через налогообложение, государственный бюджет, специальные программы социальной защиты малообеспеченной части населения. Система этих мер, берущая свое начало во второй половине XIX в. и призванная реализовать принцип социальной справедливости в рамках возможного при капитализме, была инициирована подъемом рабочего движения и требованиями молодых социал-демократических партий. Она вросла в общественные структуры капитализма в виде социального государства, что отнюдь не потребовало обобществления частной собственности (на этом не настаивали и классики марксизма). Карл Каутский пояснял: «…социал-демократические цели не требуют во что бы то ни стало национализации, огосударствления промышленности, а, как говорили еще Маркс и Энгельс, требуют ее обобществления, которое может осуществиться не только путем огосударствления, но и путем муниципализации или кооперативной организации промышленности» (Каутский 2002: 10). Это означает последовательную демократизацию социальных институтов, которая должна быть подготовлена государством путем проведения всеобщих выборов, организации общественного контроля, соблюдения полной свободы политической самодеятельности для всех граждан.
Придя к власти, большевики в течение нескольких лет национализировали промышленность, банки, внешнюю торговлю и тем самым поставили под жесткий контроль экономику страны. Именно для этого постоянно укреплялось Советское государство, хотя, как известно, И. В. Сталин, большой мастер доведения марксистской диалектики до вульгарной софистики, утверждал, что коммунисты за отмирание государства, но, разумеется, через всемерное усиление диктатуры пролетариата.
Следуя этой диалектике, власть фактически укрепляла структуры государственного капитализма, подчиняя народное хозяйство государственному аппарату и системе плановой экономики, которая решала социальные задачи в последнюю очередь. На первый план неизменно выдвигались проблемы обороны страны, что во многом было обусловлено объективно: первоначально «враждебным окружением», а затем военно-политической конфронтацией двух социальных систем. Во имя защиты завоеваний социализма народные массы были вынуждены десятилетиями терпеть невыносимые лишения, влачить полунищенское существование.
Используя экономический потенциал страны в целях, далеких от социальных потребностей населения, власть внушала народу, что для нее нет задачи более важной, чем удовлетворение его жизненных потребностей. В отличие от капитализма, учил Сталин, именно эта задача определяет саму суть социализма. Незадолго до своей кончины Отец народов писал: «…вместо обеспечения максимальных прибылей, - обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества» (Сталин 1952: 40). Этот постулат «основного закона социализма» на закате советской эпохи был воспроизведен лозунгом: «Все во имя человека, все во благо человека!» Чего же больше? Вроде бы в обеспечении социальных прав граждан идти дальше некуда.
Чем отличается в этом плане социальное государство от того, которое считалось социалистическим? Во-первых, его программы не заходят так далеко, как социалистические проекты. Во-вторых, в отличие от этих проектов политика социального государства ставит реальные задачи, решение которых гарантировано экономическим развитием данной страны. Добиться ракетно-ядерного паритета с США и НАТО, открыть человечеству дорогу в космос оказалось практически более осуществимым, чем приблизиться к жизненному уровню населения западных стран, хотя все годы советской власти страна прожила под официальным девизом «догнать и перегнать», испытывая все это время хронический дефицит товаров широкого потребления, острейшую нужду в решении жилищного и других социальных вопросов.
Изменила ли это положение либеральная революция 1990-х гг.? Заняли ли проблемы повышения уровня жизни населения приоритетное место в политике государства? Отнюдь. Постсоветская власть в первую очередь принялась обустраивать передел ранее огосударствленного в форме теперь уже не общенародной, контролируемой номенклатурой, а частной собственности, подталкивая страну к новой социальной катастрофе и очередной либеральной революции.
В России и за ее пределами созрели политические силы, готовые по примеру киевского Майдана пойти на риск свержения «путинского режима», окрепшего после 90-х гг. «Парадоксально, - пишет историк Н. В. Романовский, - за революцию в последние годы ратовали нынешние либералы и их зарубежные партнеры - как шанс убрать не устраивающую их власть» (Романовский 2017: 148).
Режим принял вызов, ответив в марте 2018 г. президентской программой радикальных мер подъема российской экономики и жизненного уровня народа.
Революция сверху? Возможна, но с трудом представима
Чего ожидали народные массы от постсоветских реформ? Собственно говоря, того же самого, что и от социализма, - прежде всего улучшения качества жизни, социальной справедливости. Но разве дождались? Как отразилась смена социально-политических режимов на положении народных масс? Далеко не самым лучшим образом. Советская система социальной защиты рухнула. Новая система все еще находится в процессе формирования. На пороге нищеты пребывают многомиллионные массы населения. Общественные отношения исковерканы неравенством, которое, как исторический феномен, по определению М. К. Горшкова, «представляет собой специфическую форму социальной дифференциации, которая предопределяет различия жизненных условий индивидов и социальных групп, их неодинаковый доступ к экономическим, социальным, политическим, информационным и иным ресурсам, и тем самым - определяет разные возможности удовлетворения ими актуальных и разнообразных по характеру и источникам происхождения потребностей и интересов» (Горшков 2014: 20).