Вероятнее всего, не случайно старгородская соборная «поповка» у Лескова представлена именно тремя лицами - очень разными, но именно благодаря своей разности образующими христианское целое. Нераздельность и неслиянность - главные свойства триипостасной Святой Троицы. Мир фрактален («самоподобен»), в его рамках отдельные элементы, отличаясь размерами, подобны между собой, и самое малое в структурном отношении подобно самому большому - от крошечного водоворотика в ручейке до спиралей галактик, от мельчайшего человеческого «я» (дух, душа, тело) или социальной группы вроде семьи (муж, жена, ребенок) - вплоть до триипостасного Бога христиан. Со смертью протопопа целое разрушилось, и вслед за ним ушли из жизни оставшиеся одинокими остальные двое - «непомерный» и «уязвленный» Ахилла и тихий, незаметный Бенефактов, чья личность «есть воплощенная кротость и смирение» [12, с. 6]. Другие персонажи не собираются вокруг собора, как евангельские страдальцы вокруг источника, не «чают движения воды», дабы исцелиться (напомним: «Чающие движения воды» - вариант названия «Соборян», под которым этот роман начал печататься), ибо живут, не сознавая опасности своего душевно-духовного неблагополучия.
В российской истории воинствующее атеистическое мракобесие, отпадение от христианства в чем-то мистичны, рациональному объяснению, по зрелом размышлении, не поддаются. Ни развитие материалистически-позитивистского просвещения, ни небрежение священнослужителей правилами церковной жизни, ни политический нигилизм, развившийся до революционаризма, - эти факторы, каждый в отдельности или все вместе, не объясняют той духовно-религиозной катастрофы, в которой оказалась Россия на рубеже ХIХ-ХХ веков и особенно в ХХ веке.
Общий философский ответ на вопрос о причинах давно и хорошо известен: распространение религии человекобожия (секулярного гуманизма) - вместо религии богочеловечества (в исходном смысле имеется в виду богочеловечество Иисуса Христа как нераздельное совмещение в его личности божественной и человеческой природы, в дальнейшем смысле - процесс обужения отдельного человека и всего человечества в его потенциальном соборном единстве). Однако конкретный механизм такой трансформации остается тайной.
Варнава Препотенский, в своей наивности даже иногда симпатичный по сравнению с Термосесовым, - лишь первый, начальный этап нисхождения к плененности страстями. Однако, по сути, - это гротескносимволическая фигура, персонифицирующая «человекобожеское» миросозерцание, проникшее в русскую жизнь. Символична энантиосемия его имени, совмещающего прямо противоположные смыслы. Варнава в переводе с древнееврейского - «сын утешения», имя одного из первых христиан, ср.: «Варнава - (сын пророчества или утешения) левит по имени Иосия, с острова Кипра. Жил в Иерусалиме в то время, когда основалась христианская церковь и явился одним из первых принявших крещение. Он умел так утешать и такие давать хорошие советы, что христиане и прозвали его Варнавой» [17, с. 445]. Однако исходные мелиоративные коннотации имени в реальном словоупотреблении на страницах романа меняются на противоположные - пейоративные, в уменьшительно-снисходительном, практически пренебрежительном Варнавка, в фонетической и семантической перекличке с варвар - невежественный разрушитель.
Не «сыном утешения» оказывается Варнавка для своей матери, - предателем ее веры и жестоким мучителем, который в истории со скелетом, образующим в структуре романа нечто вроде вставной новеллы, оказывается бесконечно глух даже к материнским слезам и мольбам. По иронии лесковского романа, Варнавка Препотенский, подобно своему первохристианскому тезке, также оказался одним из первых в Старгороде, кто стал открытым - и якобы «гонимым»! - приверженцем нового для старгородцев человекобожеского мировоззрения. Особая ирония в том, что его усилиями своеобразному «антивоскресению» подвергается скелет. Надо же было додуматься - не только выварить до костей тело не опознанного и не востребованного родственниками к захоронению утопленника, ничтоже сумняшеся «подаренного» учителю исправником, но и затем, собрав оголившиеся кости в целое, выставить полученный таким образом скелет в своей собственной квартире, в глазах богобоязненной матери! Страдания матери и разрыв Препотенского с ней - как символ разрыва с традицией, с представлениями о богочеловеческой природе тела, хотя бы и мертвого. А. Ф. Лосев, выступая в книге «Диалектика мифа» в качестве не только философа, но и религиозного мыслителя, писал о материализме как мировоззрении: «Научный позитивизм и эмпиризм… есть не что иное, как последнее мещанское растление и обалдение духа… Этот паршивый мелкий скряга хочет покорить мир своему ничтожному собственническому капризу. Для этого он и мыслит себе мир как некую бездушную, механически движущуюся скотину…» [13, с. 181]. «Растление и обалдение духа» Варнавки доходит до прямого отречения от матери, ср. фрагмент поистине душераздирающей сцены:
«…Я не хочу с вами нигде в одном месте быть! Понимаете: нигде, ни на этом свете, ни на каком другом.
Но прежде чем учитель досказал эту речь, старушка побледнела, затряслась, и две заветные фаянсовые тарелки, выскользнув из ее рук, ударились об пол, зазвенели и разбились вдребезги.
– Варнаша! - воскликнула она. - Это ты от меня отрекся!
– Да-с, да-с, да-с, отрекся и отрекаюсь! Вы мне и здесь надоели, не только чтоб еще на том свете я пожелал с вами видеться.
– Тс! тс! тс! - останавливала сына, плача, просвирня и начала громко хлопать у него под носом в ладони, чтобы не слыхать его отречений. Но Варнава кричал гораздо громче, чем хлопала его мать. Тогда она бросилась к образу и, махая пред иконой растопыренными пальцами своих слабых рук, в исступлении закричала:
– Не слушай его, господи! не слушай! не слушай! - и с этим пала в угол и зарыдала» [12, с. 115-116].
Епископ Феофан, выступая накануне революции 1917 года в Государственной думе в защиту религиозного образования, говорил о невежественных учителях типа лесковского Препотенского: «…что легче для невежды, как отрицать то, чего он не понимает, не знает и не чувствует в своей душе» [Цит. по: 10, с. 43-44]. От бесчувствия к мертвому телу, от нигилистического отрицания духовной первоосновы бытия Варнавка чуть ли не мгновенно эволюционирует к отречению от живой матери. Что дальше? Тотальное бесчувствие, что и случилось затем в отечественной истории с «просветителями» типа Препотенского.
Старгородская «интеллигенция», за немногими исключениями вроде Бизюкиной, выступает в романе как личностно диффузная масса, как «внесценические персонажи», не заслуживающие не то что портретирования, даже отдельных имен, ее влечет к виртуальной границе, топос которой определяется постоянно меняющейся интеллектуально-идеологической модой. Если в хронотопическом ракурсе цель христианской религии и Православной Церкви сводится к макрокатегориям Спасение и Вечность, то (неосознаваемая) цель старгородской «интеллигенции» - стяжение витальных и социальных ценностей (в терминологии гуманистической психологии А. Маслоу, см., например: [14]), связанных не с Вечностью, а с сиюминутным. Такая установка обрекает ее субъектов на последовательное соскальзывание вниз по шкале ценностей, что в сюжетике романа проявляется, с одной стороны, в безразличии «интеллигенции» к судьбе Туберозова как символического носителя высших ценностей, с другой стороны, в иронической, но явной симпатии к Термосесову как символическому носителю нравственного и социального зла, потенциальному будущему «демону русской революции», ср.: «О Термосесове говорили как “об острой бестии”; о протопопе изредка вспоминали как о “скучном маньяке”» [12, с. 241]. Здесь важны не только симпатия к наглецу, шантажисту и клеветнику и безразличие к судьбе человека чистой души, но и частота упоминаний: о первом «говорят» (надо полагать, постоянно и с интересом), о втором лишь «изредка вспоминают».
Смысл заглавия романа «Соборяне», разумеется, хотелось бы прочитывать не только в прямом номинативном значении «священнослужители соборного храма», но и в ассоциации с соборностью как важнейшей чертой традиционного русского менталитета, - во всяком случае, как чаяние автора, что в неопределенном будущем старгородский соборный храм станет местом искреннего энергийного единения душ всех прихожан. Но сюжетика романа - сложение разных «жизненных линий» разных персонажей - не дает оснований для столь оптимистичной трактовки. Не иначе как пророческое видение посещает жену протопопа Наталью Николаевну перед смертью: вот всё наяву будто маленькое - «…а вот зажмурюсь, - говорит она своему супругу, - и сейчас все станет большое, пребольшое большое. Все возрастают: и ты, и Николай Афанасьевич, дружок, и дьяконочек Ахилла… и отец Захария…» [Там же, с. 264]. Иначе говоря, все «соборяне» старгородские в этом видении «возрастают» - подобно тому как на рубеже XX-XXI веков были канонизированы новомученики и исповедники российские.
Подведём итоги. Не услышаны были в свое время профетические голоса ни Достоевского, ни Лескова, ни других великих русских классиков. Да и сейчас их пророчества остаются почти не прочитанными, не услышанными. Предупреждение Достоевского о «трихинах», вселяющихся в тела и души, продолжающее сбываться самым неожиданным образом, в том числе в воинствующем художественном и научном постмодернизме, нуждается в современном прочтении, как и «Соборяне» с их предвозвестием мученической кончины праведников.
«Ей [вере] надо было болеть и умереть, чтобы воскреснуть, и эта святая работа совершалась» [Там же, с. 282]. Это не только об Ахилле, усомнившемся за время пребывания в Петербурге в бытии Божием, но и об общей закономерности - как для человека, так и, наверное, для всего народа. Современный православный писатель и публицист В. Н. Крупин констатирует: «Когда что-то не получается в России, говорят о любых причинах: экономических (коррупция, техногенные катастрофы, невыгодная торговля), политических (не с теми в союзе), социальных (бедность, сиротство, проституция, наркомания), то есть говорится все, чтобы не сказать главное - причина одна - отход от Бога. Долго не было ясной погоды, и сказала старуха: “Живете без Бога, так живите без солнышка”. Вот это “без солнышка” относится ко всему. Св. Иоанн Златоустый выводил неурожаи, наводнения, засуху из нравственного состояния людей» [10, с. 227]. Это еще один аспект - уже современной - информационно-психологической войны, которую против собственной страны ведем мы сами - самоосуждением в следствиях, но не в коренной причине, о чем пророчески предупреждал в свое время не только Лесков.
Афористически точно выразил хорошо известную мысль советский и российский философ В. В. Бибихин: «Поэзия несет в России службу мысли вернее, чем философия. По литературе мы узнаем, что с нами происходит.
Она называет наше место в мире и определяет будущее. Она надежный инструмент узнавания себя» [3, с. 117]. А те специфические обстоятельства, в которых оказались в середине XIX века лесковские «жители старгородской соборной поповки» и всего Старгорода и которые довлеют над нами доныне, экономно и ярко охарактеризовал А. И. Солженицын в публицистической книге «Россия в обвале»: «…Семи десятилетиям неволи у безбожников предшествовало не лучшее для русской Церкви столетие. Весь XIX век, за малыми исключениями, длился процесс окаменения форм её жизнедеятельности. Он сопровождался отпадением от веры и Церкви большой части образованного класса (по причинам также и своего развития). А с XIX на XX стала охладевать и отпадать уже и заметная часть простонародья - что и было одной из решающих подоснов революционного взрыва в 1917. Наряду с подвигами святости в недрах Церкви - в приходской обыденности настаивалась духота, это ясно видели многие иерархи и преданные Церкви миряне (“Соборяне” Лескова)» [18, с. 180-181]. Немецкое существительное Kulturkampf в его не буквальном «борьба за культуру», а в противоположном энантиосемичном смысле «борьба против религии как основы духовной культуры» как нельзя лучше передает смысл той развернувшейся в Старгороде борьбы, которая предшествовала проповеди Туберозова и достигла трагической остроты после нее. Финал - смерть всех троих «жителей старгородской соборной поповки», вполне символическая. Роман заканчивается фразой, сулящей надежду: «Старгородской поповке настало время полного обновления» [12, с. 319]. Если бы Лесков знал, что надежды на «полное обновление» России как соборного единства начинают оправдываться разве что только сейчас, в наступившем XXI веке…
Список литературы
1. Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. 224 с.
2. Бибихин В. В. Внутренняя форма слова. СПб.: Наука, 2008. 420 с.
3. Бибихин В. В. Слово и событие. М.: Эдиториал УРСС, 2001. 280 с.
4. Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. М.: Российское Библейское общество, 2007. 1376 с.
5. Вейсман А. Д. Греческо-русский словарь. М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 1991. 1370 с.
6. Волков В. В. Религиозная лирика С. А. Есенина в лингвогерменевтическом прочтении: к постановке проблемы // Текст как единица филологической интерпретации: сб. ст. Новосибирск: Немо Пресс, 2015. С. 142-148.
7. Волков В. В. Филология в системе современного гуманитарного знания: учеб. пособие / Тверской гос. ун-т. Тверь: Изд. А. Н. Кондратьев, 2013. 220 с.
8. Волкова Н. В. Профетизм творческого пути В. С. Высоцкого // Владимир Высоцкий: исследования и материалы 2011-2012 гг. Воронеж: ЭХО, 2012. С. 3-10.
9. Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию / пер. с нем. под ред. и с предисл. Г. В. Рамишвили. М.: Прогресс, 1984. 397 с.
10. Крупин В. Н. Последний бастион Святости. Господи, спаси Россию! М.: Алгоритм, 2013. 272 с.
11. Лалуев В. Я. Взаимодействие религиозных и художественных сегментов в пророческих текстах: культурфилософский анализ // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2011. № 2 (8): в 3-х ч. Ч. 1. С. 110-114.
12. Лесков Н. С. Соборяне // Лесков Н. С. Собрание сочинений: в 11-ти т. М.: Худож. лит., 1957. Т. 4. С. 5-319.
13. Лосев А. Ф. Диалектика мифа. СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2014. 320 с.
14. Маслоу А. Новые рубежи человеческой природы / пер. с англ. Г. А. Балла, А. П. Погребского. М.: Смысл; Альпина нон-фикшн, 2011. 496 с.
15. Мехдиева С. Г. Символика имен в «Соборянах» Н. С. Лескова // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2010. № 10. С. 178-183.
16. Митрополит Иоанн (Снычев). Русская симфония: очерки русской историософии. СПб.: Царское Дело, 2009. 496 с.
17. Полный православный богословский энциклопедический словарь: в 2-х т. М: Издание Моск. патриархии, 1992. Т. 1. 1120 с.
18. Солженицын А. И. Россия в обвале. М.: Русский путь, 1998. 203 с.
19. Феофан Затворник. О молитве и духовной жизни. Собрание писем. М.: Правило веры, 2007. 480 с. 20. Хоружий С. С. Очерки синергийной антропологии. М.: Ин-т философии, теологии и истории св. Фомы, 2005. 408 с.
Аннотация
В данной статье система основных персонажей и конфликтов романа Н. С. Лескова «Соборяне» рассматривается, с одной стороны, как отображение драмы русской Церкви в XIX веке, с другой стороны, как прообраз ее трагедии в ХХ веке. В каждом из этих исторических периодов русская Церковь оказывалась в ситуации информационно-психологической войны со сторонниками вульгарного материализма, атеизма и нигилизма. Для исследования особенностей данной ситуации используется понятийный аппарат культурологической теории языка В. фон Гумбольдта и синергийной антропологии С. С. Хоружего.