48 Издательство «Грамота» www.gramota.net
УДК 008.821.161.1
Тверской государственный университет
РОМАН Н. С. ЛЕСКОВА «СОБОРЯНЕ» КАК ОТОБРАЖЕНИЕ И ПРООБРАЗ ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ
Волков Валерий Вячеславович
Многочисленные беды, постигавшие нашу страну на протяжении всего ХХ столетия, коренятся в духовнорелигиозном кризисе, последовательно развивавшемся на протяжении предшествующих веков, особенно в XIX веке, о чем многократно писали, в том числе предупреждающе, самые разные философы и богословы (см., например, показательные работы: [1; 16]). Развитие этого кризиса в современной формулировке можно (даже без специальных оговорок) именовать информационно-психологической войной против духовных основ православного миросозерцания - войной, которая связана как с сознательной, так и с неосознанной деятельностью самых разных людей, социальных групп и социальных, церковных и государственных институтов.
Практически все и вся ополчались против Церкви, в исконном евангельском смысле «столпа и утверждения истины» (1 Тим 3: 15, см.: [4, с. 1301]), включая бюрократизированное церковноначалие и развращенных материалистическим «просвещением» прихожан, в силу чего эпиграфом к развиваемым в данной статье параллелизмам между ситуацией «жителей старгородской соборной поповки» [12, с. 5] в романе Н. С. Лескова «Соборяне» и той нацеленной на разрушение духовно-религиозных основ общества информационнопсихологической войной против Православия, которая в ХХ веке достигла апогея, может быть афористический фрагмент из Евангелия от Иоанна о явлении в мир Христа: «…и мир Его не познал. Пришел к своим, и свои Его не приняли» (Ин 1: 10-11, см.: [4, с. 1127]).
«Пророческие интенции», как отмечают исследователи, даже в сакральных библейских текстах нередко детерминируются «импульсами, имеющими художественное происхождение» [11, с. 110]. Профетическая устремленность не в меньшей степени характерна и для высокой литературной классики. «Русская литература, - писал Н. А. Бердяев, осмысляя в 30-е годы прошлого века истоки наших исторических катастроф, - самая профетическая в мире, она полна предчувствий и предсказаний, ей свойственна тревога о надвигающейся катастрофе. Многие русские писатели XIX века чувствовали, что Россия поставлена перед бездной и летит в бездну» [1, с. 63]. Однако сколько пророческих предупреждений рассыпано в русской литературной классике, столько же, пожалуй, и не было услышано, - как, например, лермонтовское «Предсказание» («Настанет год, России черный год, / Когда царей корона упадет…»), пророчество Достоевского о «трихинах» - «существах микроскопических», но наделенных умом и волей, заражавших людей искушением единственности собственной правоты, профетические тексты Дрожжина, Есенина, Высоцкого [6; 7, с. 43-53; 8] и многие другие, включая историю жизни и «житие» лесковского протоиерея Савелия Туберозова.
«Необходима искренняя, а не лукаво-наемничья обращенность к Богу в храмовой молитве», - пожалуй, так можно суммировать смысл центрального, переломного момента романа «Соборяне» - проповеди отца Савелия Туберозова перед лицом специально призванных в храм городских чиновников. Во-первых, он упрекнул собравшуюся чиновную «интеллигенцию» за то, что они как «молитвенники» - неискренни, что они «слуги лукавые и ленивые и молитва их не молитва, а наипаче есть торговля… Церкви противна сия наемничья молитва», во-вторых, указал, что такое молитвенное неусердие представляет опасность для государства, и, наконец, завершил проповедь обращением к Господу с мольбой: «…да соблюдется до века Русь… не положи ее, творче и создателю! в посмеяние народам чужим, ради лукавства слуг ее злосовестливых и недоброслужащих» [12, с. 232].
Это пастырское увещание парадоксальным, хотя вполне закономерным для России тех лет образом было воспринято не просто как недопустимая проповедническая «вольность», выходящая за пределы санкционированных консисторией текстов, - чуть ли не как «революция» (ср.: «Старогородская интеллигенция находила, что это не проповедь, а революция и что если протопоп пойдет говорить в таком духе, то чиновным людям скоро будет неловко даже выходить на улицу» [Там же, с. 233]). Евангельски ясный и вполне заслуженный прихожанами проповеднический упрек и молитвенный призыв отца Савелия ожидаемо результировали в то, что на соборного протоирея ополчилось «общество», а церковное начальство отстранило от служения. Парадоксальным образом ни «общество», ни Церковь в лице епархиальной власти не могут и не желают понять, что тем самым отъединяются, противопоставляют себя не только протопопу Савелию, но символически самоотвергаются и от Христа, а, следовательно, от надежды на спасение как малой личной судьбы, так в перспективе и большой судьбы всего постепенно устроявшегося в 60-е годы позапрошлого века жизненного уклада.
Существо этого парадокса активного неприятия искреннего проповеднического слова отца Савелия целесообразно рассматривать, опираясь, с одной стороны, на философские и культурологические представления об энергийной природе языка В. фон Гумбольдта и его последователей (например, В. В. Бибихина, см.: [9; 2]), с другой стороны, на представления синергийной антропологии, инициированной С. С. Хоружим [20].
По В. фон Гумбольдту (1767-1835), в ряду важнейших антиномий языка - «несовместимая совмещенность» в нем энергейи и эргона, то есть «продукта, вещи» и живой «деятельности» (из др.-гр. energeia `деятельность; энергия' - от прил. energos `деятельный, трудящийся > производительный, плодородный', складывающегося из прист. en- `в' и сущ. ergon `труд, работа; действие > произведение, вещь' [5, с. 435, 525]). Знаменитая формулировка Гумбольдта «Язык есть не продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeia)» [9, с. 70] противопоставляет язык как возможность, как набор «вещей», лежащих на полочках в памяти нашего языкового сознания, и язык-в-действии, как «введенность в действительность» [2, с. 204]. Следовательно, молитва или религия как отвлеченное знание, как эргон - это одно, молитва или вера как живое богообщение, энергейя - совсем другое.
Молитва «сама в себе ничего особенного не имеет, а всю силу заимствует от того, с каким настроением ее творят. <…> Существо дела в том, чтоб установиться в памяти Божией, или ходить в присутствии Божием», - наставлял святитель Феофан Затворник [19, с. 4-5]. Можно, молясь словесно, «…при этом совсем не помнить о Господе и даже держать мысли, противные Ему. Следовательно, все зависит от сознательного и свободного к Богу обращения и труда держать себя в этом с рассуждением» [Там же, с. 7]. Проповедническое слово Туберозова к пастве - «против» раздельности человека и его молитвы в храме, «против» такой молитвы, которая, словно одежда с чужого плеча, вынужденно принята на себя чиновными прихожанами по формально понятой обязанности «ходить пред Богом»; его слово - «за» цельность человека в молитвенном предстоянии пред Господом, «за» молитву как поступок целого человека. Только в таком предстоянии молитва из эргона - языковой «заготовки» трансформируется в энергейю, вводит человека в действительность богообщения, в условиях храмовой службы - богообщения соборного.
Последняя проповедь Туберозова, в преодоление синодально одобренных проповеднических текстов, оказывается живым словом, словом-поступком, наполненным энергией духовного действия, обретает бытийную плоть, по аналогии с апостольским: «И Слово стало плотию…» (Ин. 1: 14). Потому у отца Савелия, по его же собственным словам, «жизнь кончилась, и начинается житие» [12, с. 235] как крестный путь во искупление грехов мира - всех старгородских жителей (а учитывая, что Старгород - символическая «говорящая» метафора Святой Руси и ее духовных ценностей, то во искупление российского богоотступничества в целом).
Следует специально заметить, что проповедь в синодальный период истории русской Церкви, как это подчеркнуто в романе Лескова, рассматривалась как риторическая «вещь», подлежащая цензуре консисторского чиновника (в романе - отца Троадия), то есть в «энергетическом» дискурсе - эргон, не энергейя. Смысл решающей проповеди Туберозова - обратный, ее интенциональность - в побуждении прихожан, прежде всего чиновников, присоединиться к соборному единству Церкви именно как Церкви - с заглавной буквы, практически заново это единство - распадающееся, почти распавшееся - создать. В такой проповеди как живом душевно-духовном процессе, как энергейе, «…не индивид врастает в соборность, а происходит что-то до того, как сформироваться соборности и индивиду, нечто такое, вокруг чего будут потом и соборность, и индивид: явление истины, событие истины в слове, “событие мира”» [2, с. 33]. Потому Туберозов и смотрел на свою проповедь, сознавая все неприятные для него последствия, как на особый долг, о чем и говорил губернскому предводителю Туганову - одному из немногих, кто его вполне, хотя робко, с оглядкой на общественное и консисторское мнение, понимает:
«- Бережных и без меня много; а я должен свой долг исполнять.
- Ну, уж не я же, разумеется, стану тебя отговаривать исполнять по совести свой долг. Исполняй: пристыди бесстыжих - выкусишь кукиш, прапорщик будешь, а теперь все-таки пойдем к хозяевам; я ведь здесь долго не останусь.
Протопоп пошел за Тугановым, бодрясь, но чрезвычайно обескураженный. Он совсем не того ожидал от этого свидания, но вряд ли он и сам знал, чего ожидал» [12, с. 184].
Протопоп застенчиво избегает даже мыслей об источнике ощущения Долга как необходимости следовать своему крестному пути. В переводе на современный философский язык, это зов Внеположного человеку Истока [20], в этической огласовке - категорической императив религиозной совести. Это трагический выбор - без надежды на успех следовать зову иерейского предназначения: положить жизнь (судьбу) свою за ближних своих, даже если не оценят, распнут, хотя бы и «не сильно» (В. Высоцкий). В современном религиознофилософском дискурсе: «Ибо по самой сути, твой бытийный жребий - как таковой, как бытийный - совершенно не твой, он равно твой и всех, он - жребий всей “твари падшей”…» [Там же, с. 62].
Таким образом, «энергийный» долг протопопа - возродить искреннюю молитву прихожан, чтобы она была действенной, не формальной, чтобы слова ее были энергейя, а не безжизненный эргон - «вещь», лишенная внутренней устремленности и силы.
«Бунт» отца Савелия в его решающей проповеди подготавливается всей макродинамикой сюжета, которую целесообразно рассматривать как движение основных персонажей к противоположным граням антропологической границы (термин синергетической антропологии С. С. Хоружего [Там же]) - верхней и нижней. Верхняя граница соотносится с обужением как основным понятием православной аскетики (особенно наглядно в случае с Туберозовым, жизнь которого обращается в житие), нижняя граница - с нисхождением по ступеням побуждений, диктуемых сферой бессознательного, в святоотеческой терминологии - низкими страстями, такими как гордыня, страх, славолюбие, корысть (гротескно-символические фигуры Препотенского с его околонаучной гордыней и Термосесова с низкой корыстью как единственной личностной доминантой).
Существо своеобразной информационно-психологической войны между этими двумя типами персонажей - в несовместимости линий их внутреннего развития, суть которых сводится к формулировкам «ко Христу» и «от Христа», при принципиальной невозможности какого-либо «среднего пути». Именно на этом распутье находится и современная Россия, что красной нитью проходит в той качественной религиозной публицистике и художественно-мемуарной документалистике (например: [10]), которая последовательно движется по пути преданной христианской любви к своему Отечеству и его традиционным, веками проверенным ценностям.
Исследователи «Соборян» справедливо отмечают: «…неправомерно связывать роман исключительно с наболевшими вопросами XIX столетия. В романе ставятся и в меру сил решаются извечные проблемы русской жизни, а также вообще универсальные проблемы человечества» [15, с. 178]. Ключевая проблема - выбор той Границы, к которой устремляется существование как отдельного человека, так и целого государства. «…непреодолимое влечение Человека к своей Границе - определяющая черта сегодняшней антропологической ситуации», - пишет С. С. Хоружий в работе, датированной 2002 годом [20, с. 16]. Однако макродинамика сюжета романа «Соборяне», созданного на полтора века ранее (начало публикации - 1867 год), тоже пророчески связана именно с последовательным влечением персонажей к разным типам антропологических границ.
Система персонажей романа в дискурсе синергийной антропологии может быть осмыслена как упорядоченная «энциклопедия влечений»: 1) к верхней границе духовной практики (доходящее до трагической остроты служение Туберозова и его «соборян» - дьякона Ахиллы и священника Бенефактова); 2) к нижней границе бессознательной плененности представлениями о мире и человеке как сугубо материальных явлениях (беспокойства, которые доставляет «соборянам» и всем жителям Старгорода вульгарный материалист учитель Варнавка Препотенский); 3) к виртуальной границе полной этической и мировоззренческой условности всяких норм и взглядов - «относительности», переходящей в беспринципность (Термосесов как крайнее выражение деструктивного потенциала интеллигентского безразличия к высшим религиозным и следующим из них этическим ценностям). роман драма материализм нигилизм
Суммарный смысл «информационно-психологических», поведенческих, этических и в целом мировоззренческих конфликтов между этими персонажами в их функциях художественных символов - драма, перерастающая в трагедию извечного колебания между крайностями русского менталитета, строящегося на многочисленных дуальных антиномиях - равно значимых противоположностях [7, с. 157-188], в случае романа «Соборяне» - на антиномии органичной многовековой религиозности, искренней веры и привнесенного с Запада воинствующего атеизма и взрастающего на нем нигилизма.
Соборяне в узком смысле «священно- и церковнослужители соборной церкви» - это три «жителя старгородской соборной поповки», очень, пожалуй, намеренно разные: по внешнему облику, семейному положению, характерам, образованности, сообразительности и прочему. Объединяет их искренняя вера, - и она же противопоставляет их почти всему окружению (за показательными исключениями, которые мы здесь не рассматриваем).