Платоновская формула философии как упражнения в «научении смерти» оказала огромное влияние не только на античную мысль, но и вообще на всю европейскую философию. Если на стадии «учиться жить» человек пытается «докопаться» до своей индивидуальности, то «.упражняться в науке смерти -- это упражняться в умерщвлении своей индивидуальности, своих страстей для усмотрения вещей в перспективе универсальности и объективности» (Адо, 2005: 42). Духовные «упражнения смерти» удивительным образом сходятся и переплетаются в рассматриваемых философских школах, и их можно разделить на три уровня. Первый уровень назовем упражнениями по подчинению желания жизни тела высшим требованиям мысли. По Платону, способности «учиться умирать» сопутствует прием, который можно назвать духовным разделением души и тела: душа приучается «собираться из всех его (тела. -- А. Г., Т. Г.) частей, сосредотачиваться самой по себе и жить. наедине с собой, освободившись от тела как от оков» (Платон, 1993а: 19 (Федон. 67d)). Поскольку цель души -- вернуться в мир идей, то, чем раньше она освободится, тем скорее завершится ее земной цикл.
Аристотель в соответствии со своей общей идеей единства материи и формы рассматривает душу как сущность (форму) и осуществление (энтелехию) тела: «.Душа необходимо есть сущность в смысле формы естественного тела, обладающего в возможности жизнью. Сущность же [как форма] есть энтелехия» (Аристотель, 1976: 394 (О душе. 412 а10)). Иными словами, душа не может быть отделена от тела, поэтому ни в одном из своих трактатов он не указывает на возможность продолжения существования индивидуальной души после смерти тела. Но в то же время, рассматривая бессмертие богов, он называет последнее видовым отличием для некоторых живых существ как иное «обстоятельство» или «состояние» жизни (Аристотель, 1978: 425 (Топика. 126 b35)). Он подчеркивает неоднозначность трактовки понятия «бессмертие», которое оказывается связанным с логикой времени, действия и субъекта. Скорее Аристотелю можно приписать идею безличностного бессмертия божественного духа (Неба), но фактических указаний на возможность для души человека достичь этого состояния у него нет. Как истинный ученый, он не пытается решить проблему, не имеющую эмпирического опыта.
Материалист-атомист Эпикур, хотя и ставит проблему разделения, но решает ее иначе. Душа телесна и ведет себя в процессе умирания точно так же, как тело. «...Душа есть тело из тонких частиц, рассеянное по всему нашему составу. оно схоже с ветром, к которому примешана теплота. Именно душа является главной причиной ощущений. <...> Наконец, когда разрушается весь наш состав, то душа рассеивается и не имеет более ни прежних сил, ни движений, а равным образом и ощущений. <...> Поэтому те, кто утверждает, что душа бестелесна, говорят вздор: будь она такова, она не могла бы ни действовать, ни испытывать действие» (цит. по: Диоген, 1986: 386). Душа как особое сочетание атомов дана каждому конкретному человеку, чтобы совершить свой выбор и путь в данной единожды жизни.
Стоики, отталкиваясь, как и Платон, от бестелесности и бессмертия души, трактуют тело как презренную плоть, которой не стоит дорожить: «...кровь да кости, бренное плетение из нервов, жил, артерий» (Марк Аврелий, 1995: 277 (II, 2)). Да и сама проблема разделения души и тела не имеет большого значение, поскольку смерть -- это «или рассеяние, если все атомистично, или угашение и изменение, если все едино» (там же: 317 (VII, 32)). Эпиктет вводит понятие чужого, относя к нему и тело. Правильные мнения, по Эпиктету, заключаются «в том, чтобы человек, целыми днями приучая себя к этому, не испытывал привязанности ни к чему чужому, ни к другу, ни к месту, ни к гимнасиям и даже к своему телу, а памятовал о законе и имел его перед глазами» (Беседы Эпиктета, 1997: 124). «А что это за закон? -- вопрошает он. -- Закон бога. Свое сохранять, на чужое не притязать, пользоваться тем, что дается, не жаждать того, что не дается, а когда отнимается что-то, отдавать легко и тут же, с благодарностью за все время пользования этим» (там же). Не испытывай привязанности к чужому -- и ты не будешь желать этого и переживать из-за потери этого. «Очисть мнения: не пристало ли к тебе что-нибудь не-твое, не приросло ли, не причинит ли тебе мучений, если будет отрываться от тебя?» (там же: 226). Этими духовными упражнениями нужно заниматься каждый день, как тренируют свое тело гимнасты. Все философские направления сходятся в едином выводе: тело -- это пробный шар, которым нужно овладеть, чтобы душа могла очиститься и выполнить свою миссию.
Второй уровень «упражнений смерти» назовем «живи здесь и сейчас». По Платону философия дает возможность человеку отстраниться от страха смерти, потому что ему «предназначено вечно стремиться к божественному и человеческому в их цело- купности» (Платон, 1994: 264 (Государство. 486a)). Перед лицом созерцаемой вечности не может быть страха за собственную жизнь. По Аристотелю философия настолько внутренне преобразует человека, что фактически возникает новая форма жизни -- жить согласно уму. И ум, достигший определенного уровня развития -- мудрости, не умирает, а переходит в вечность. Для Эпикура осознание конечности существования человеком, вглядывающимся в глубины Вселенной, ведет не к страху, но придает цену каждому мгновению жизни: «Думай про каждый день, / Что сияет тебе он последним; / Радостью снидет тот час, которого чаять не будешь» (Диоген, 1986: 402). Воспоминание о прошлом имеет смысл, если приносит удовольствие и радость: «...заниматься философией следует и молодому, и старому: первому -- для того, чтобы он и в старости остался молод благами в доброй памяти о прошлом, второму -- чтобы он был и молод, и стар, не испытывая страха перед будущим», -- уверен Эпикур (там же: 402). Удовольствие заключено в духовном упражнении созерцания Вселенной, а повседневность очень проста: «Голос плоти -- не голодать, не жаждать, не зябнуть. У кого есть это и кто надеется иметь это в будущем, тот даже с Зевсом может поспорить о счастье» (Эпикур, цит. по: Адо, 2005: 31). Стоики пошли дальше в осознании настоящего и, можно сказать, создали «философию мгновения»: человеческие страсти рождаются либо от переживаний прошлого, либо от неизвестности будущего и не зависят от нас. Мы властны лишь над нынешним мгновением, только им можно овладеть: «Не выходи за пределы настоящего», -- призывает Марк Аврелий (Марк Аврелий, 1995: 317 (VII, 29)). Это означает: освободить себя от треволнений и повседневных забот и ежеминутно практиковать духовные упражнения по согласованию своей воли с космическим сознанием, вписываясь в его универсальные законы. «Всюду и везде в твоей власти и довольствоваться благочестиво своим наличным жребием, и относиться справедливо к находящимся налицо людям, и исследовать внимательно наличные представления, дабы не проникло в них ничего несообразного» (там же: 320 (VII, 54)).
Третий уровень «упражнений смерти» предполагает работу по «возвышению души». Платон считал, что приобщившийся к бессмертию мысли не может страшиться смерти тела. «Научившийся смерти» просто-напросто меняет перспективу собственной жизни и на смену виденью через страсти и страхи приходят «возвышенные помыслы и охват мысленным взором целокупного времени и бытия» (Платон, 1994: 264 (Государство. 486a)). В перспективе чистого духовного образа человеческая повседневность предстает малозначимой. В духовном смысле «упражнение смерти», по Платону, есть возвышение мысли, переходящей от субъективной повседневности к универсальной объективности мира идей. Так душа исцеляется от страха смерти, что было оценено его современниками в эпитафии Платону: «Двух Аполлон сыновей -- Эскулапа родил и Платона: / Тот исцеляет тела, этот -- целитель души» (Олимпио- дор, 1986: 415). По Аристотелю, душу возвышает духовное наслаждение, обретаемое в процессе познания: «Природа отдает тому, кто изучает ее плоды, чудесные наслаждения, лишь бы мы были способны восходить до причин, и действительно были бы философами» (Аристотель, цит. по: Адо, 2005: 47). Универсальный мотив философской практики Эпикура -- тетрафармакон («четверолекарствие») был высечен спустя два столетия после его смерти на мраморной стеле: «Нечего бояться богов, / Нечего бояться смерти. / Можно переносить страдания. / Можно достичь счастья» (Диоген, 1986: 373). У стоиков находим образ парящей души: «.поправ всякое зло и устремляясь ввысь, душа проникает в сокровенную глубину природы и в этом обретает самое полное и совершенное благо, какое только может выпасть на долю человека. <...> пока она не обойдет весь мир. и не скажет себе: “И что -- это та самая точечка, которую столько племен делят между собой огнем и мечом?” О как смешны все эти границы, устанавливаемые смертными» ([Сенека] Луций Анней Сенека, 2001: 182-183).
Для стоиков «научение смерти» становится дорогой к свободе. Эпиктет подчеркивает значение размышлений о смерти для изменения внутреннего мира: «Смерть и изгнание и все, что вызывает страх, пусть будет у тебя ежедневно перед глазами, в особенности смерть -- ибо так ты никогда не станешь думать ни о чем низком и не пожелаешь ничего сверх меры» (Эпиктет, 2012: 64 (XXI)). У Сенеки мотив самоубийства как освобождения облекается в форму нормы: «Тому, кто попал в руки владыки, поражающего стрелами его друзей, тому, кого господин принуждает вырвать внутренности у родных детей, я скажу: что ты рыдаешь, безумец, чего ты ждешь? Чтобы враг уничтожил твой род, чтобы какой-нибудь чужой владыка напал на тебя? Куда бы ты ни обратил свой взор, всюду ты найдешь исход из своих бедствий! Взгляни на этот крутой обрыв -- он ведет к свободе, взгляни на это море, этот поток, этот колодезь -- на дне их таится свобода; взгляни на это дерево -- невысокое, засохшее, жалкое -- с него свешивается свобода. Твоя шея, твоя гортань, твое сердце -- они помогут тебе избежать рабства. Но эти пути слишком трудны, они требуют большой мощи, душевной и телесной; ты спросишь, какой же еще путь к свободе открыт; он в любой кровеносной жиле твоего тела» (Сенека, 1962: 81). Смерть выступает у него и как критерий прожитой жизни: «Все наши прежние слова и дела -- ничто... Смерть покажет, чего я достиг, ей я и поверю <...> Смерть не есть зло. -- Ты спросишь, что она такое? -- Единственное, в чем весь род людской равноправен» (Сенека, 1977: 50, 320). Сенека не «взвешивает» удовольствие и страдание, как Эпикур, для него смерть -- способ освобождения. Больше, чем любая другая философская система, стоицизм становится духовным упражнением «научения умирать».
Духовная свобода делает людей равноправными в социуме. «Они рабы? Нет, люди. Они рабы? Нет, твои соседи по дому. Они рабы? Нет, твои смиренные друзья. Они рабы? Нет, твои товарищи по рабству, если ты вспомнишь, что и над тобой, и над ними одинакова власть фортуны» (там же: 77). Но это «товарищество» по рабству освобождает человека хотя бы потенциально: «Рабство не проникает в человека в целом -- лучшая часть его изъята из рабства. Только тело его подневольно и принадлежит господину, но душа его принадлежит самой себе. <...> Тело является тем, что по воле судьбы отдано во власть господина, он его покупает и продает; внутренняя же сущность не может быть отдана в рабство» (там же). Правоту и объективность этой стоической установки на равноправие подтверждает история: из трех самых известных римских стоиков один (Сенека) был придворным, другой (Эпиктет) -- рабом, а третий (Марк Аврелий) -- императором. философский самотворчество аристотель
Приученный не учитывать болезни тела и не бояться смерти, человек растворяет иллюзии индивидуальности и поднимается до видения всеобщности и возвышения сознания к пониманию универсальности. Рождается состояние приобщенности к Универсуму. «Пора не только согласовывать свое дыхание с окружающим воздухом, но и мысли со всеобъемлющим разумом. Ибо разумная сила так же разлита и распространена повсюду для того, кто способен вбирать ее в себя, как сила воздуха для способного к дыханию» (Марк Аврелий, 1995: 331 (VIII, 54)).
Позже неоплатоники систематизировали духовные упражнения в соответствии с этапами духовного роста: от очищения души посредством отделения от тела через познание и превосхождение чувственного мира к обращению к Единому, которое у них означает Бога. Человек должен уподобить свою жизнь работе ваятеля статуй, который «одно отсекает, другое шлифует»; так «и ты отсекай чрезмерное, выпрямляй искривленное, темное очищай и делай блестящим и не прекращай “ваять свою статую”, пока не осияет тебя боговидная красота добродетели» (Плотин, 2004: 239 (I, 6, 9, 7)). В интерпретации Плотина нематериальная и бессмертная душа настолько обладает индивидуальностью, что человек, отделивший душу от всякой конкретной формы и отстранивший ее от всех вещей, «словно бы становится другим и больше не есть он сам и не принадлежит себе, но становится принадлежащим Ему и есть Единое, соприкасаясь с Ним как центр с центром» (Плотин, 2005: 316 (VI, 9, 10)).
Фактически описания всех духовных упражнений «научения смерти» имеют оттенок пережитого, в них сквозит сильное желание передать прочувствованное другим, идущим следом. Практическая философия в них проявляется как страстный призыв овладеть собственной жизнью, посвятить себя без остатка творческому эксперименту над самим собой, не отвлекаясь на обыденность. Ступивший на этот путь не только узнает себя, свою бессмертную душу, но и приобщится к вечности (Логосу, или у неоплатоников -- Единому как началу всех вещей). Она подводит к пониманию того, что делать, но не дает рецепта, как делать. Путь научения смерти -- это СТ в наиболее сильной форме.
Заключение
Философия Античности и в наше время не ощущается как устаревшая система представлений. Это не пройденный исторический этап жизни человечества, а скорее первоначальный заряд этой истории, который остается востребованным в силу того, что несет в себе энергию творчества, которая может стать толчком для движения духа в любые эпохи. Огромно ее значение как практической системы, которая, раскрыв одновременно всеобщее (Логос) и индивидуальность (Личность), показала, что путь к всеобщему лежит через индивидуальность и сам этот путь есть движение к глубинному себе через СТ. Античная философия не относила себя к системе творчества: она претендовала на поиск лежащей где-то истины, а не считала, что творит новое. В этом смысле античное СТ также является поиском, но поиском внутренним -- истины внутри человека. Но время распорядилось по-своему и добавило к именам создателей античных философских систем определение «гениальный творец».
Практическая направленность античной философии вполне рационально толкала человека к самоизменению, более того, она создала методологию СТ: самоконтроль -- как способность минимизировать ненужное для творчества и созерцание -- как способность к расширению сознания, для него необходимого. Главной составляющей обоих уровней является устремленность: ничто не дается даром, ведь результат зависит от правильности выбора. Самоконтроль через систему духовных упражнений как бы защищает человека от бесполезного разбазаривания жизненной энергии, которая нужна не для самоутверждения, а для глубинного приобщения к Универсуму (мироутверждению, по Г. С. Батищеву). Античная философия предлагает разные способы такого «глубинного общения» с миром: это простота и парадоксальность -- у киников, отказ от чувственного и концентрация сознания -- у платоников, логическая последовательность -- у перипатетиков, отрешение от мира -- у эпикурейцев, бодрствующее сознание и непротивление судьбе -- у стоиков. Все это разнообразие целей и практик объединяет нечто общее -- самоизменение в сторону улучшения, са- моосуществление, несмотря на внешние условия. Каждая философская система -- это одновременно и точка перелома, и ориентир, подобно камню в русской сказке с надписью: «налево пойдешь... направо пойдешь...», который предупреждает о том, что ждет на этом пути.
Философия как гениальный экспериментатор отбирает людей, готовых к эксперименту над собой, так сказать, посвященных в ее требования и обязующихся перед вечностью посвятить свою жизнь заложенному в них предопределению творчества в самом широком смысле -- как творчеству культуры (они стали создателями философии как отрасли культуры), как жизнетворчеству (желание изменить социальный и политический строй общества) и как самотворчеству. Истинный философ живет в жестких рамках внутреннего устремления видеть универсальную природу вещей и отказа от условности обыденной жизни окружающих его людей. Он и посредник, и изгой-чужак, и он же осенен особым даром творчества и СТ.