«Научиться общению с другим» как универсальная взаимная сопричастность
Основателем этой группы духовных упражнений следует также признать Сократа. Он первым осознал значение диалога не как способа обучения и преподавания: собеседник Сократа нового знания не приобретал, но пробуждался к познанию прежде всего самого себя. Как неутомимый «овод» (Платон, 1990a: 85 (Апология Сократа. 30е)), Сократ «жалит» своих собеседников вопросами, которых те себе никогда не задавали, принуждая их задуматься о своей жизни. Как и в случае жесткого тестирования в школе Пифагора, Сократ одних пробуждал своими вопросами, другие о них скоро забывали, но третьи, среди которых были люди взрослые, известные и богатые, бесцеремонно разоблаченные нищим философом, затаивали злобу, которая в конце концов и привела к «демократическому» голосованию за насильственную смерть Сократа.
Но для тех, кто мог слышать, «сократический диалог представляется... как практикуемое совместно духовное упражнение, которое призывает. к вниманию к себе, к знаменитому “познай самого себя”» (Адо, 2005: 36). Практикуемый Сократом метод диалога -- майевтика -- так же способствует рождению мысли об истине, как повитуха помогает рождению реального ребенка. Как и жизнь ребенка, жизнь собеседника Сократа как бы рассечена надвое -- до начала диалога и после него: в результате ошеломляющего открытия себя человек уже не может быть таким, каким был раньше, тем, кто полон спешки и бежит от себя самого. Сократовский диалог возможен лишь в условиях особого, духовного равенства, задающего вопросы и отвечающего на них: внимание ученика -- это возможность для учителя познать самого себя, наличие учителя -- это возможность для ученика понять самого себя. Сократ был первым, кто учил пробуждаться для СТ и передавать эту способность другому в цепи социальных контактов.
Киники изобрели свой способ разговора с согражданами -- острый эпатажный уличный спектакль без различения социального статуса тех, к кому он был обращен. Известен анекдот, когда на предложение великого полководца Александра Македонского: «Проси у меня, чего хочешь» -- Диоген ответил: «Не заслоняй мне солнца» (Диоген, 1986: 226). Высказываниями типа «грамматики изучают бедствия Одиссея и не ведают своих собственных; музыканты ладят струны на лире и не могут сладить с собственным нравом; математики следят за солнцем и луной, но не видят того, что у них под ногами; риторы учат правильно говорить и не учат правильно поступать; наконец, скряги ругают деньги, а сами любят их больше всего» (там же: 222-223) он задевал всех и каждого, одних -- пробуждая к духовной жизни, других -- толкая к ненависти. И в том, и в другом случае он прикасался к человеческим глубинам, просто эти глубины были наполнены разным содержанием.
Следующим шагом от диалога с Другим является переход к диалогу с самим собой, на что указывал киник Антисфен. На вопрос, что дала ему философия, он ответил: «Умение беседовать с самими собой» (там же: 216). Поскольку сократический диалог предполагает присутствие наставника, то и диалог с самим собой осуществляется как бы в присутствии некого высшего Я (daimon, у Сократа), которое задает вопросы другому, маленькому, «я». Вероятно, главной опорой внутреннего диалога является способность к умственному сосредоточению, которое демонстрировал Сократ (например, во время военного похода на Потидею «как-то утром он о чем-то задумался... застыл на месте. простоял там до рассвета» (т. е. сутки. -- А. Г., Т. Г.)) (Платон, 1993b: 131 (Пир, 220c -- d)). Способностью независимо от обстоятельств предаваться своим мыслям, т. е. вести внутренний диалог, должен обладать каждый, кто хочет «дружить с мудростью», точно так же, как тот, кто посвящает жизнь СТ.
Платон в дополнение к физическому и этическому роду рассуждений, которые знал Сократ, ввел третий -- диалектический. Правда, диалектика скорее относится к методу, а этика и физика -- к содержанию рассуждений. В одном из диалогов Платона диалектиком называется тот, кто умеет особым образом ставить вопросы и давать ответы: «Чрезмерно разум напрягать не должен ты / Направь свободно мысль свою по воздуху, / Как стрекозу, привязанную за ногу» (Аристофан, 2000: 763).
Платоновский диалог имеет другой оттенок по сравнению с сократическим: «это сражение -- дружеское, но реальное» (Адо, 2005: 38). Во взаимодействии двух собеседников присутствует в скрытом виде диалектическое усилие, которое предполагает, с одной стороны, совместное восхождение к истине, с другой -- совместное усилие чистой мысли, с помощью Логоса отворачивающее душу от земного чувственного существования к более высокому, божественному. Поскольку внутренний диалог также должен привести к изменению точки зрения или поведения, то он становится сражением с самим собой. Причем, как и в дружеском диалоге, «тема диалога менее значима, чем применяемый к ней метод, решение проблемы менее ценно, чем дорога, пройденная... чтобы ее решить» (там же: 39).
К устному диалогу добавляются письменные упражнения как усиление диалога с самим собой: по отношению к собственному письменному тексту читающий его становится посторонним наблюдателем, рефлектирующим о содержании прочитанного. Позже в христианстве письменный диалог становится исповедью, как, например, у Августина Блаженного. По существу, любая философская система Античности несет в себе диалог, открытый, как у Сократа и Платона, или скрытый, как у стоиков и Плотина, диалог, ведущийся пишущим с невидимым собеседником, который должен почувствовать ядро духовных упражнений и захотеть приобщиться к ним, чтобы полностью изменить свою жизнь и поведение. В таком случае именно диалог можно рассматривать как базовую методологию СТ, поскольку человек поворачивается к своему внутреннему миру, начинает его анализировать и переживать, учится понимать себя и т. п. Диалог -- начальный этап, азбука самоизменения. В нем также постигается радость момента откровения и состояния быстрого понимания. В диалоге СТ предстает как скрытое, незаметное, но упорное движение к цели, как продвижение к горизонту, который виден, но никогда не будет достигнут. Процесс СТ интригующе многомерен и в каком-то смысле важнее результата.
Существует еще одна форма выражения мыслей, более привычная для современного человека, -- риторическая, которая предполагает постановку проблемы в виде вопроса и последующую дискуссию по нему. Конкретность поставленной проблемы держит мысль в определенных рамках, не позволяя расползаться и выдерживая направление. В Античности мы видим почти полную эволюцию риторического движения мысли: от тезисов и диатрибы (дискуссия по конкретному вопросу, поставленному в начале текста) через экзегезу (обсуждение не конкретного тезиса, а проблемы как таковой) к систематическим трактатам, которые выстраивались в гигантские схоластические здания (например, в неоплатонизме). Для современного человека, как и для древнего грека, потребность в СТ может вырасти из необычно поставленного вопроса, прочитанной книги, разговора с человеком, «задевающего за живое».
Исходным пунктом для опосредованных через текст духовных упражнений («научиться чтению») также можно считать Сократа. У него не было учителей, оказавших большое влияние на мировоззрение и духовную практику, но Сократ был человеком определенного времени и определенной культуры, которые, конечно же, участвовали в его формировании. Его «школой чтения» можно считать постоянное самотестирование и творчество судьбы. Получилось так, что собственная его жизнь стала «книгой» для чтения, записанной теми, на кого она произвела неизгладимое впечатление, позитивное (Платон, Ксенофонт) или негативное (Аристофан).
В философских школах после Сократа знания, которые можно понимать как теоретические, становятся либо непосредственной основой духовной практики самоконтроля (у эпикурейцев и стоиков), либо практикой рациональной созерцательности (платоники, перипатетики). В соответствии с экзистенциальной целью философские тексты Античности имеют много отличий от современного теоретического знания. Во-первых, письменный трактат почти всегда написан в форме разговора с реальным (или мысленным) собеседником. Так записаны не только диалоги Платона, беседы Эпикура, но и учебные тетради Аристотеля, трактаты и комментарии стоиков. Они являлись отправной точкой для последующих свободных дискуссий на заданную тему.
Философский текст Античности не образует систематического знания как доктрины, скорее несет педагогические, психологические и методологические установки, уроки учителя для учеников. Этот метод, общий для всей Античности, можно назвать диалектическим, т. е. стремлением дать конкретный ответ на конкретный вопрос.
Главная цель «научения чтению» -- донести общую установку для вовлечения в практику людей разного уровня -- начинающих, продолжающих и чего-то достигших.
Текст должен соответствовать усилию по преобразованию человека, т. е. быть методологией формирования нового образа жизни. По аналогии с «глубинным общением» его можно назвать «глубинным чтением». Античные тексты «говорили» со своими читателями -- современниками или теми, кто будет жить через тысячи лет.
Практическая философия должна быть одновременно и универсальной, чтобы выразить объективные цели, к которым следует стремиться, и конкретной, чтобы помочь отдельному человеку избрать свое направление самоизменения. Это одно из измерений античного философствования. Другое измерение рождается в результате того, что жаждущий новой жизни философ является в то же время обычным человеком, и его разрывает между сферой повседневного и сферой прояснения разума, между тем, что в ХХ в. М. Хайдеггер назвал неподлинным и подлинным существованием. «Научиться читать» -- значит совершить жизненный переворот, радикально изменить свое отношение к миру, оторваться от привычек и предрассудков своего времени. Третьим измерением античного «чтения» является тот факт, что каждый философ создает свой ракурс изучения проблемы или подхода к внутреннему миру человека. Задавая определенные вопросы под новым углом зрения, принимая разные отправные точки, античная философия фактически на всем своем протяжении использует diale- gom-ai -- диалектический метод ведения диалога, изобретенный Платоном.
Диалектическое «чтение» Античности, склонное к вглядыванию в глубины Универсума и внутреннего мира человека, сильно отличается от современного «поглощения» информации, которая плохо усваивается и затрагивает только «вершки» сознания. Современные тексты почти не ведут диалога с нами, они развлекают, заполняют время, слегка образовывают, но больше не составляют духовного упражнения. Сетевая жизнь с гаджетами в руках и в социальном смысле «разлучает с Другим», потому что больше невозможно общение «глаза в глаза», которое только и дает глубинное познание человека. Появился термин, точно отражающий содержание этой новой болезни века, -- числовой аутизм (digital autism). К деконструкции человека в телесном смысле (операции по изменению лица и тела или более кардинальные -- смена пола) добавляется социальный аутизм, замкнутость на себя, что не способствует СТ, а становится уничтожением личности.
Таким образом, и «научение вести диалог», и «научение чтению» подразумевают открытое, свободное, устремленное на поиск истины общение с Другим, которое можно назвать «глубинной дружбой». Добавление слова «глубинный» Античности не требовалось: philia предполагала духовную близость и сходство уровня интеллекта. Не только для творчества, но и для СТ «...необходимо не просто “столкновение” или соприкосновение безразличных друг для друга творчеств, каждое из которых вполне могло бы совершаться и без такого соприкосновения, необходима внутренняя их сопричастность и сущностная взаимность, их бытие ради друг друга, их посвященность и адресованность друг другу, их истинно гармоническое взаимоотношение» (Батищев, 1997: 114). Античные философы осознавали, что встреча двух миров -- микрокосма и макрокосма -- возможна лишь в том случае, если неисчерпаемой и бесконечной глубине Универсума соответствует креативная глубина бесконечно становящегося бытия человека (там же: 152-153). Многовековое существование большинства античных школ свидетельствует о том, что они создали плодотворные системы воспитания как общения учителя с учеником и самовоспитания через глубинное общение с Другим.
«Научение смерти» как мироутверждение
Последняя группа духовных упражнений -- «научиться умирать» -- предполагает не только возможность, но и необходимость выбора между индивидуальной телесной жизнью и универсальной рациональностью (Логосом). Этот выбор опять-таки первым совершает Сократ, который «умер из верности Логосу» (Адо, 2005: 41). Сократ не противится нелепому оговору и предвзятости афинского суда, а как бы даже способствует его исполнению, не защищая себя и утверждая в приписываемой ему как сочиненной накануне смерти басне: «Кто добродетелен, тот выше людского суда» (Диоген, 1986: 106). Раскаяние афинян наступило очень скоро. «...Сгубили, сгубили вы / Соловья Аонид, премудрого, непреступного...» -- укоряет их Еврипид (там же). Среди причин насильственной смерти Сократа главной является та, от чего предостерегал сам великий мудрец, -- человеческие страсти -- зависть, ненависть, тщеславие и т. п., но они не навредили, а скорее завершили целостность СТ его жизни.
Следуя логике Сократа, киник Диоген выбирает смерть как предел предпочтения и почитания. На вопрос, каких людей считает благородными, он отвечал: «Презирающих богатство, славу, удовольствия, жизнь, но почитающих все противоположное -- бедность, безвестность, труд, смерть» (Фрагменты . , 1989: 140). Босой, полуодетый, не имеющий ни жилища, ни постоянного источника пищи, «гражданин мира» как бы перешагивает черту страха смерти и становится «гражданином Вселенной», утверждая приоритетность Универсума над своей и любой другой субъектностью. Через приобщение смерти киник как бы вмещает и олицетворяет на практике «глубинное бытие».