В личности Катона Младшего проявились основные особенности римского стоицизма - консерватизм, ориентация на примеры «доблестных мужей» прошлого, верховенство морально должного над политическими расчетами. Цицерон метко заметил, что Катон ведет себя так, словно живет в государстве Платона, а не среди подонков Ромула (Письма к Аттику II, 1, 8). Но и первый оратор Рима, хорошо знавший стоическое учение, хотя и не принимавший его полностью, чувствовал уход своего времени, сделав признание: «Что же касается меня, мне горько, что на дорогу жизни вышел я слишком поздно, и что ночь республики наступила прежде, чем успел я завершить свой путь.. ,»14. Его друг Брут также был человеком, шедшим вперед с лицом, обращенным назад. Он решился на убийство Цезаря после многих напоминаний о своем предке - основателе республики. Когда же римский народ не поддержал его, он отказался от долгой войны за свободу и поставил судьбу республики на исход одного сражения. Согласно Плутарху, еще Катон, накануне своей добровольной смерти выступал в защиту одного из «странных суждений» стоиков - что лишь «нравственный человек свободен, а все дурные люди - рабы»15. Брут же утешал себя перед уходом из жизни другим, близким к стоическим взглядам мнением, «что людям порочным и несправедливым, погубившим справедливых и честных, править государством не подобает»16. И самоубийство Катона, и самоубийство Брута было исполнено как завершающий акт трагедии, в духе стоического положения, что добровольная смерть может стать выходом для человека, свободного духом.
Несмотря на то, что взгляды стоиков в Риме разделяли, как правило, сторонники республики, стоицизм смог адаптироваться к империи. Стоические мотивы встречаются даже у обласканных вниманием Августа первых поэтов Рима Горация и Вергилия, хотя первый порой и посмеивался над «парадоксами стоиков», как ранее это делал Цицерон. Строки Овидия: «Все питает душа и дух, по членам разлитый, движет весь мир, пронизав его необъятное тело»17 некоторые комментаторы возводят к стоическому взгляду на мир как на одушевленный организм. В знаменитой сцене IV песни «Энеиды», когда Эней покидает Дидону, можно видеть аллюзию не только на измену Антония, выбравшего не Рим, а Клеопатру, но и на стоическое требование подчинять страсти разуму, а чувства - долгу. Однако не все римские стоики желали быть приближены к власти. Например, Квинт Секстий, который, по словам Сенеки Крисп Г.С. О заговоре Катилины //Крисп Г.С. Соч. М., 1981. С. 35. Цицерон. Брут, или О знаменитых ораторах // Цицерон. Три трактата об ораторском искус-стве. М., 1994. С. 328. Плутарх. Катон. С. 261. Плутарх. Брут // Плутарх. Указ. соч. С. 502. Вергилий. Энеида / Пер. С. Ошерова // Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М., 1971. С. 237., писал по-гречески, а думал по-римски, основал в Риме школу, сочетавшую стоические идеи с пифагорейскими и киническими, отклонив предложение Цезаря войти в сенат.
Самым выдающимся римским философом I в. н. э. и основателем Поздней Стои был Луций Анней Сенека. Свои взгляды он предпочитал выражать в форме диатрибы (проповедь) или парэнезы (увещевание), используя в качестве их адресатов своих друзей и даже недругов. Он наставлял их, что философия «учит делать, а не говорить», и что мудрость состоит в том, чтобы «не допускать расхождения между словом и делом и быть всегда самим собою»18. При этом сам Сенека вызывал нарекания в том, что не следует принципам своего учения, нажив баснословное состояние, когда был сначала учителем, а потом советником Нерона. Философ оправдывался, что одной добродетели для счастья достаточно лишь тому, кто выше всех желаний (мудрец), что он учит добродетели, а не своей жизни, что философы делают многое уже тем, что высказывают правила добра, что следует примеру Катона, который принимал богатство не в сердце свое, а в дом (О блаженной жизни XVI, 3; XVIII, 1; XX, 1; XXI, 3-4). В его словах, конечно, было известное лукавство, но Сенеку все же нельзя считать примером типичного для более позднего времени философа, привычного к противоречию между словом и делом.
В отличие от близких ему по взглядам сенаторов, Сенека понимал, что времена Римской республики и ценимые ей добродетели ушли в прошлое. Он осуждал Брута не столько за убийство Цезаря, сколько за то, что он «считал возможным возвращение государства к прежнему состоянию, после того как уже были утрачены древние нравы.., после того как уже видел столько тысяч людей, сражавшихся не из-за вопроса о том, быть ли рабами или нет, а из-за вопроса лишь о том, кому быть рабами»19. Признавая монархию естественной формой правления, Сенека в трактате «О милосердии», посвященном Нерону, предлагает свое видение принципата. Согласно ему, если ранее в республике власть принцепса («первого среди равных») подчинялась законам государства, то в империи она обусловлена только его clementia - милосердием, благоизво- лением. Но это предъявляет к первому лицу государства особые требования, стоические в своей основе. Истинная «царственность» должна покоиться на мудрости и добродетели, в противном случае правитель рискует стать тираном. Свое назначение Сенека видел в том, чтобы подавать императору мудрые советы и указывать добрые примеры.
Конечно, можно назвать наивным желание Сенеки образумить такое нравственное чудовище, как Нерон, однако Тацит признает, что он пытался внушать императору добрые правила, пока смерть его друга, главы преторианцев Бурра, и козни завистников не ослабили его влияния20. Видя невозможность общественного служения в изменившихся условиях, Сенека в 62 г. н. э. уходит в частную жизнь, посвящая свое время написанию философских трактатов и трагедий. В написанном в том же году труде «О спокойствии души» он формулирует свое видение того, как можно совместить жизнь добродетельную и общественную. «Вот что, я полагаю, - пишет он, - должна делать добродетель Сенека. Нравственные письма к Луцилию. М., 1993. С. 37. Сенека. О благодеяниях // Римские стоики: Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий. М., 1995. С. 41. Тацит. Анналы // Тацит. Соч: в 2 т. Т. 1. М., 1993. С. 273. и тот, кто ей привержен: если фортуна возьмет верх и пресечет возможность действовать, пусть он не тотчас же бежит, повернувшись тылом и бросив оружие, в поисках укрытия, как будто есть место, куда не доберется погоня фортуны, - нет, пусть он берет на себя меньше обязанностей и с выбором отыщет нечто такое, чем может быть полезен государству. Нельзя нести военную службу? Пусть добивается общественных должностей. Приходится остаться частным лицом - пусть станет оратором. Принудили к молчанию - пусть безмолвным присутствием помогает гражданам. Опасно даже выйти на форум - пусть по домам, на зрелищах, на пирах будет добрым товарищем, верным другом, воздержанным сотрапезником. Лишившись обязанностей гражданина, пусть выполняет обязанности человека!»21. В письмах к Луцилию Сенека завершает начатое Панэтием переосмысление римского нравственного идеала в духе стоицизма: vir bonus для него не столько «доблестный муж» древности, жаждущий народной славы, или «достойный муж» Цицерона, ориентирующийся на похвалу добрых людей, сколько «человек добра», живущий в ладу со своей совестью и во всех испытаниях сохраняющий спокойствие духа22.
Если служение Сенеки государству было полно компромиссов, ибо нашлись люди, «осуждавшие тех, кто, выставляя себя поборниками несгибаемой добродетели, тем не менее разделили между собой, словно взятую на войне добычу, дома и поместья»23, то более прямой путь в тех условиях избрали деятели, относимые к «стоической оппозиции» в римском сенате. В свое время нами было сказано о ней более подробно24. Лидерами этой оппозиции во 2-й пол. I в. н. э. в римском сенате являлись Тразея Пет и Барея Соран, Гельвидий Приск Старший и Арулен Рустик, Геренний Сенецион и Гельвидий Приск Младший. Все они были консерваторами и противниками людей нового типа, одним из которых был сенатор-доносчик Эприй Марцелл, выразивший свою позицию так: «Древностью должно восхищаться, но сообразовываться приходится с нынешними условиями. Я молюсь, чтобы боги ниспосылали нам хороших императоров, но смиряюсь с теми, какие есть»25. Духовной опорой для деятелей сенатской оппозиции стала стоическая философия, учившая, что добродетель не имеет господина и не требует награды. Их подчеркнутое следование нравам предков контрастировало с моральной испорченностью и трусостью римской элиты того времени и выглядело как прямой вызов императорам-тиранам, «порочному меньшинству» сената и его послушному большинству. Не случайно фаворит Нерона Тигеллин, обвиняя сенатора Плавта, ставил ему в вину, что он «даже не притворяется, что ищет покоя, но открыто выражает свое преклонение перед древними римлянами, во всем подражает им и усвоил высокомерие стоической школы, приверженцы которой отличаются вызывающим самовольством»26. Цит. по.: Ошеров С.А. Сенека. От Рима к миру // Сенека. Нравственные письма к Луцилию. С. 340. Сенека. Нравственные письма к Луцилию. С. 70, 243, 270. Тацит. Анналы. С. 231. Кочеров С.Н. Стоическая оппозиция в Римском сенате (опыт морального сопротивления тирании) // Античность и раннее средневековье. Социально-политические и этнокультурные процессы. Н. Новгород, 1991. С. 78-93. Тацит. История // Тацит. Соч: в 2 т. Т 2. М., 1993. С. 143. Тацит. Анналы. С. 76.
38История моральной философии
Сенаторам-стоикам довелось жить во времена, когда государство, олицетворенное всесильным императором, могло по своему произволу лишить любого из граждан достоинства, свободы и самой жизни. Это вызывало нравственную деградацию общества, в котором появились в изобилии рабы по состоянию духа, доносчики из чувства долга и подлецы в силу государственной необходимости. Так, описывая поведение римской знати, Тацит с негодованием отмечал: «Но если в городе не было конца похоронам, то не было его и жертвоприношениям на Капитолии: и тот, у кого погиб сын или брат, и тот, у кого - родственник или друг, возносили благодарность богам, украшали лавровыми ветвями свои дома, припадали к коленям Нерона, осыпали поцелуями его руку»27. Трусливой покорности современников стоики в сенате противопоставили «доблестных мужей» прошлого. Тразея, вождь стоической оппозиции при Нероне, написал панегирик в честь Катона Младшего и каждый год отмечал день рождения Брута как праздник. В правление Домициана Рустик и Сенецион прославляют в своих сочинениях погибших Тразею и Приска Старшего, называя их «мужами непорочной честности».
Деятели стоической оппозиции были способны и на большее, чем эпатировать коллег-сенаторов своей честностью, неподкупностью и непреклонностью. Так, во время войны Вителлия с Веспасианом, Арулен Рустик явился в войско флавианцев, чтобы убедить их во имя мира в государстве прекратить военные действия, тогда как в войско вителлианцев с той же целью прибыл Музоний Руф. Вместе с тем сенаторы-стоики, возмущаясь произволом «дурных императоров», даже не пытались составить против них заговор и покорно погибали по их приказу. В условиях, когда «высокое достоинство и величие» римского народа и государства переносились на личность правящего принцепса, римский деятель, следующий нравам предков, должен был осознать свой моральный долг как обязанность добровольного повиновения воле императора. Сенаторы- стоики попали в ту же ловушку, что и многие честные и порядочные люди при авторитарно-тоталитарных режимах, когда они переносят благо государства на личность «государя». Поэтому апофеозом их деятельности, обретением истинно римского величия становилась не жизнь, а смерть. Так, Тразея, вынужденный по приказу Нерона уйти из жизни, как ранее Сенека, надрезает себе вены и совершает возлияние кровью Юпитеру Освободителю28. Приск Старший, отвечая на угрозу Веспасиана, говорит императору: «И ты сделаешь то, что твое, и я - то, что мое. Твое - убить, мое - умереть без трепета»29.
И вновь осуждение этими людьми новых римских порядков, доходящее до порицания вводивших их императоров, связывалось их противниками с преданностью стоическому учению. Так, император Домициан, объявивший себя «господином и богом», приравнял занятие философией и наличие стоической литературы в доме к преступлению. При нем были казнены Приск Младший, Сенецион, Арулен Рустик, сожжены их книги и высланы из Рима философы (в их число попал и Эпиктет). Кто бы тогда мог подумать, что эти события косвенным образом положат начало победоносному наступлению стоицизма, которое увенчалось воцарением в Риме «философа на троне»? Новые императоры были заинтересованы в деловых отношениях с сенатом, подорванных Тацит. Анналы. С. 10. Там же. С. 326, 308. Беседы Эпиктета. М., 1997. С. 43.
при прежней династии, а сенаторы чтили имена лидеров стоической оппозиции, которые имели мужество обличать Домициана, когда большинство молчало. Нерве и Траяну также понадобилось правовое и моральное обоснование принципата как формы правления, соединяющей монархическое содержание с видимостью республики. Такое обоснование при Нероне предлагал еще Сенека, а на рубеже I-II вв. его развили стоик Дион Хрисостом в речах «О царской власти» и близкий к стоикам Плиний Младший в «Панегирике Траяну». Суть принципата они видели в том, что во главе государства стоит самодержец, который должен быть в государстве не тираном, а гражданином, с подданными - не господином, а отцом и руководствоваться высшим благом римского народа, советуясь с его лучшими представителями - сенаторами. Лишь при данном правлении Римская держава может быть приведена к счастливому состоянию, которое Тацит определял как время, «когда каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает»30.
Так, по словам историка, «размышления об ответственности человека перед нравственным долгом перестали быть государственным преступлением», а «стоическая философия перестает быть гонимой идеологией сенатской оппозиции и становится умонастроением общества»31. Казалось бы, при смене династии Флавиев, проявлявших неприязнь к философии, династией Антонинов, демонстрировавших расположение к ней, гражданские мотивы в римской стоической этике должны были зазвучать с новой, победной силой. Но уже у Музония Руфа этика нацелена, прежде всего, на врачевание души, воспитание добрых привычек и практическую аскезу. Поворот к «внутреннему человеку» стал отражением подспудных перемен, происходивших в римском обществе. Кризис римской гражданской общины, необходимость в громоздком бюрократическом аппарате для управления необъятной империей привели к тому, что государство для римлян II в. н. э. в буквальном смысле перестало существовать как res publica, т. е. «общее дело». Несмотря на расцвет империи при Антонинах, «во всех слоях общества росло чувство неуверенности в завтрашнем дне и зависимости от всякого, кто занимает более высокую ступень в социальной иерархии», что вызывало «тягостное чувство несвободы, отчуждения, вызванного практической невозможностью приложить свои силы к какому-либо большому общему делу...»32. Люди все более уходят в частную жизнь, в общение с друзьями, в свои интимные переживания, в поиски такой свободы, которая позволила бы им сохранить самоуважение и найти новые смыслы в жизни.
Символично, что крупнейшим представителем римского стоицизма в начале II в. н. э. был грек Эпиктет, который как бывший раб не мог быть римским гражданином. Жизненный опыт научил его особенно любить свободу (это слово встречается в трудах Эпиктета более 130 раз, тогда как обращение «рабское ты существо» является синонимом профана). Но свободу мыслитель понимал как сознание и желание того, что находится во власти человека, сводя подконтрольную ему сферу, по сути дела, к выбору. Поэтому на вопрос, что есть благо человека, он не может сказать ничего иного, кроме того, что это «определенная Тацит. История. С. 5. Кнабе Г.С. Рубеж веков и «История» Тацита // Кнабе Г.С. Избр. тр. Теория и история культуры. М., 2006. С. 458, 457. Штаерман Е.М. Расцвет рабовладельческих отношений в эпоху империи // История Европы: в 8 т. Т. 1: Древняя Европа. М., 1988. С. 589-590. свобода воли»33. В этом отличие Эпиктета от Сенеки, для которого свобода, лишь при ее насильственном ограничении, может быть отделена от общественной деятельности. Фригийский философ рассматривал обязанности человека в государстве как подданный, а не гражданин, поэтому сводил их к следованию закону, подчинению властям и уплате денежных сборов. Тем более интересен ряд советов, данных им правителям, которые затем использовал высоко ценивший его Марк Аврелий.