Нижегородский филиал федерального государственного автономного образовательного учреждения высшего профессионального образования Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Российская Федерация, г. Нижний Новгород
Римский стоицизм как соединение этической теории и моральной практики
Кочеров Сергей Николаевич
доктор философских наук, доцент, профессор
Аннотация
Представление о том, что сначала возникает теоретическая доктрина, а затем складывается основанная на ней практика, на наш взгляд, не вполне корректно характеризует эволюцию Стои и стоицизма в римский период. Учение, принесенное греческими стоиками в Рим, стало импульсом для появления известного образа мыслей и стиля жизни, но появление Поздней Стои не предшествовало римскому стоицизму, а последовало за ним. Их взаимное влияние было обусловлено тем, что стоическая этика оказалась конгениальна морали римской гражданской общины, что обусловило популярность учения стоиков в Риме. Идеал стоического мудреца наложился на идеал «доблестного мужа» римских преданий, что в итоге привело к появлению в качестве нормативного образца (vir bonus) сначала «достойного человека», затем «мужа добра». Римский стоицизм отличался от греческого тем, что придавал большее значение обязанностям человека перед государством и обществом. В то же время он, как это ни парадоксально, имел более самоуглубленный характер, будучи обращен к моральному переживанию и осмыслению экзистенциальных основ человеческого бытия. При этом в морально-политических реалиях древнего Рима образ «мужественной красоты» стоического учения часто проявлялся не в «искусстве жизни», а в принятии смерти. На наш взгляд, наиболее органично стоическую этическую традицию и мораль римского стоицизма соединил Марк Аврелий, философия которого далеко не так пессимистична, как полагают многие исследователи. В его учении можно найти синтез служения Риму и Миру, умозрительных добродетелей Древней Стои и римских гражданских обязанностей, стоического морализаторства и нравственной практики.
Ключевые слова: Поздняя Стоя, римские добродетели, доблестный муж, муж добра, служение Миру и Риму
Roman Stoicism as an Integration of Ethical Theory and Moral Practice
Sergey Kocherov
Higher Doctorate (Habilitation) in Philosophy, Professor. National Research University Higher School of Economics in Nizhny Novgorod. 25/12 Pecherskaya Str., Nizhny Novgorod 604155, Russian Federation
Annotation
стоический морализаторство нравственный добродетель
The idea that a theoretical doctrine emerges first, being followed by the practice on the basis of it, is not quite correct, when being applied to the evolution of Stoa and the Stoic thought during the Roman period. The doctrine brought to Rome by Greek Stoics caused the mindset and lifestyle to appear, yet Late Stoa did not emerge prior to the Roman Stoicism, but rather followed it. Their mutual influence was conditioned by the fact that the Stoic ethics turned out to be congenial to the morality of the Roman civitas, thus leading to the popularity of the Stoic doctrine in Rome. The ideal of a Stoic sage overlapped with the ideal of “valiant man” in Roman mythos, eventually resulting in the emergence of “man of merit” and, later, “man of goodness” as the normative paradigm (vir bonus). The Roman Stoicism differed from the Greek Stoa in attaching more importance to responsibilities of a person towards state and society. At the same time, paradoxically, the character of the Roman Stoicism was more self-absorbed, addressing moral experiences and contemplation of the existential bases of the being of a human. This being said, the image of “masculine beauty” of the Stoic doctrine was manifested in moral-political realities of Ancient Rome not in “the art of life”, but in the acceptance of death. In our opinion, the utmost organic unity of the Stoical ethical tradition and the morality of the Roman Stoicism was achieved by Marcus Aurelius, and his philosophy was not as pessimistic as many researchers claim. His teachings present the synthesis of service to Rome and the world, theoretical virtues of Ancient Stoa and Roman civic duties, Stoic moralizing and moral practice.
Keywords: Late Stoa, Roman virtues, vir bonus, man of goodness, service to Rome and the World
Стоическая этика в римский период рассматривается в научной литературе двояким образом. Чаще всего ее представляют как более или менее целостную систему моральных воззрений ведущих мыслителей, принадлежавших к Поздней Стое (Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий), и философов, оказавших на них влияние (Панэтий, Цицерон, Музоний Руф и др.). Реже она понимается как выражение моральных взглядов и правил поведения, которые присущи идеологическому направлению, известному как римский стоицизм. Предпочтение одного из этих подходов ведет к разным оценкам изучаемого явления. Так, А.Ф. Лосев категорично утверждал, что «поздние стоики первых двух веков нашей эры удивляют чувством чрезвычайной слабости человеческой личности, ее полного ничтожества, ее безвыходности, ее неимоверной покорности судьбе»1. АБ. Рассел не менее безапелляционно заявлял: «Эта доктрина героическая и в плохом мире полезная, но она не совсем верна и в основном своем смысле не совсем искренна»2.
Однако если римский стоицизм, согласно сторонникам первой точки зрения, имел пессимистический и упадочнический характер, как могли обрести в нем духовную опору римляне из высших и средних сословий, воспитанные в духе выполнения долга перед государством? Как могло учение, в котором некоторые исследователи находят чувство беспомощности и покинутости, стать своего рода идеологией в «золотой век» Антонинов, время расцвета Римской империи? С другой стороны, если видеть в стоицизме только героическую доктрину, то нельзя не заметить, что в морально-политических реалиях древнего Рима образ «мужественной красоты» стоического учения часто проявлялся не в «искусстве жизни», а в принятии смерти. Мужество римского стоика было сродни отваге воина, который потерпел поражение (Сенека) или не может выиграть свою битву (Марк Аврелий), но скорее лишит себя жизни, чем поступится внутренней свободой.
Но и признание связи между Поздней Стоей и римским стоицизмом нуждается в уточнении. Так, А.А. Столяров пишет о «диффузии» стоической доктрины в Риме, видя ее в том, что «отдельные элементы теории усваиваются затем другими философскими и религиозными системами (платонизмом и христианством), а практическая паренетика, преобразованная в набор моральных клише, широко проникает в массовое сознание, где и продолжает существовать в деформированном, но устойчивом облике. Так начинается трансформация учения Стои в стоицизм»3. Представление о том, что сначала возникает теоретическая доктрина, а затем складывается основанная на ней практика, на наш взгляд, не вполне корректно характеризует эволюцию Стои и стоицизма в римский период. Учение, принесенное греками в Рим, конечно, стало импульсом для появления известного образа мыслей и стиля жизни, но становление Поздней Стои не предшествовало римскому стоицизму, а следовало за ним, как оказывая влияние, так и испытывая его воздействие. Недаром Марк Аврелий, перечисляя людей, определивших его взгляды и качества, наряду с философа- ми-стоиками называет видных представителей римского стоицизма.
Взаимовлияние Поздней Стои и римского стоицизма было обусловлено тем, что стоическая этика оказалась конгениальна морали римской гражданской общины, что обусловило популярность учения стоиков в Риме. Как справедливо пишет А.А. Столяров, «римляне по складу характера - народ более практический, которому гораздо важнее было уметь использовать вещи, не- Лосев А.Ф. Эллинистически-римская эстетика // Лосев А.Ф. Юбилейн. собр. соч.: в 9 т. Т 9. М., 2010. С. 291.
2 Рассел Б. История западной философии: в 2 кн. Кн. 1. М., 1993. С. 286.
3 Столяров А.А. Стоя и стоицизм. М., 1995. С. 286.
4 Столяров А.А. Стоя и стоицизм. С. 288-289.
5 Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979. С. 297.
6 Цицерон. Об обязанностях // Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях. М., 1974.
С. 127.
7 Диоген Лаэртский. Указ. соч. С. 307.
8 Там же. С. 305.
9 Цицерон. О дружбе // Цицерон. Указ. соч. С. 41.
10 Плутарх. Тиберий Гракх // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т Т 2. М., 1994.
С. 307. жели бескорыстно созерцать первоначала. Стоя с ее сравнительно небольшим “метафизическим потенциалом” предлагала ценности, очень согласные с культом “римской доблести” и римским национальным мирочувствием вообще. Космополитизм мог быть легко согласован с идеей “Римского мира”. Выгода от союза Рима и Стои была, впрочем, обоюдной. Стоя впервые обрела на римской почве реальное воплощение идеала мудрости в лице носителей “римской доблести”...»4. Начало этому процессу было положено уже в последней трети II в. до н. э.
Как известно, у истоков романизации стоицизма стоял Панэтий из Родоса, который расширил понятие «благо», включив в него природные ценности, и разделил добродетели человека на «умственную» и «действенную». Выше всего ставя мудрость, справедливость и умеренность, Панэтий, однако, заменил мужество на «величие души», которое, по словам Диогена Лаэртского, есть «знание или самообладание, позволяющее быть выше всего, что с тобой происходит, как хорошего, так и дурного»5. Он также сблизил величие души с римским virtus (доблесть), которое обобщало традиционные добродетели: pietas (благочестие), fides (верность), gravitas (серьезность), constantia (твердость). Цицерон, который воспроизвел многие этические взгляды Панэтия из недошедшего до нас трактата «О надлежащем», обобщая его воззрения, замечал: «.То, что стоики называют высшим благом, - жить в согласии с природой - означает, если не ошибаюсь, следующее: с доблестью сообразовываться всегда, а все остальное, соответствующее природе, выбирать при условии, если оно не противодействует доблести»6. Панэтий и Посидоний приблизили стоический идеал к реальности, заявив, что для счастья, помимо добродетели, «надобно и здоровье, и денежные траты и сила»7. Панэтий является одним из первых реформаторов стоицизма, что в философской литературе принято объяснять воздействием на него идей Платона и, отчасти, Аристотеля. Вместе с тем известно, что, прибыв в Рим по приглашению Сципиона Младшего, Панэтий 10 лет возглавлял философско-литературный кружок при этом полководце и политике, интересовавшемся греческой культурой. За это время философ не мог не испытать влияния своих учеников, воспитанных в духе традиционных римских ценностей. Хрисипп допускал, что «государственными делами мудрец тоже будет заниматься, если ничто не воспрепятствует»8. Панэтий же считал «надлежащие» деяния по отношению к государству всеобщей обязанностью, тождественной римскому долгу. В своем покровителе и друге Сципионе он видел близкую к идеалу личность - но не мудреца, а деятеля, сочетающего «величие души» и внешнее достоинство. Этические идеи Панэтия нашли воплощение также в делах таких членов кружка, как Рутилий Руф и Гай Лелий, заслуживших уважение сограждан своей честностью и верностью долгу.
В это же время жил ученик Антипатра из Тарса италийский стоик Гай Блоссий из Кум, вся деятельность которого опровергает воззрение на стоицизм как доктрину пассивной покорности судьбе. Он принял активное участие в борьбе Тиберия Гракха с сенатом, являясь, по словам, враждебного к нему Цицерона, не столько пособником, сколько зачинщиком его действий9. Когда после убийства Тиберия Блоссий был схвачен и предстал перед сенаторами, в ходе допроса его спросили: «А что, если бы Тиберий приказал тебе сжечь Капитолий?». Согласно Плутарху, стоик сначала заявил, что Гракх не отдал бы такой приказ, но в конце ответил: «Что же, если бы он распорядился, я бы счел для себя честью исполнить. Ибо Тиберий не отдал бы такого распоряжения, не будь оно на благо народу»10. Избежав казни, Блоссий бежал в Пергам, где дал восстанию Аристоника идею создания «Города Солнца», а когда его подавили римляне, покончил с собой. При всей яркости жизни Блоссия его нельзя считать исключением из правила. За век до него стоик Сфер из Борисфена был идеологом реформ спартанского царя Клеомена III, направленных на возрождение «общины равных». Но в судьбе Блоссия проявилась одна из характерных черт римского стоицизма - стремление не только к одной добродетели, но и к ее соединению с практическим результатом.
Стоицизм оказался востребован в Риме и в I в. до н. э. в период кризиса республики: отдельные стоические взгляды и мотивы разделялись ораторами Сцеволой Старшим и Сцеволой Младшим, ученым Варроном, оратором и философом Цицероном, полководцем Помпеем и Марком Брутом. Но самым ярким представителем римского стоицизма в это время был Марк Порций Катон (Младший). Он добивался своих целей строгостью нрава и твердостью характера и следовал этому правилу всю жизнь. В окружение Катона входили греческие стоики: Антипатр Тирский был его учителем, Афинодор из Тарса жил в его доме, Аполлонид был при нем в последние дни. Римляне также воспринимали Катона как философа-стоика, хотя его стоицизм имел не теоретический, а практический характер. «Глядя на своих современников, - писал Плутарх, - и находя их нравы и привычки испорченными и нуждающимися в коренном изменении, Катон считал необходимым во всем идти противоположными путя- ми...»11. Моральную опору своей позиции он находил в нравах «доброго старого времени» и примере своего прадеда - Катона Старшего.
Поведение добродетельного Катона в среде «порочного большинства» римских граждан отличалось явным вызовом, который проявлялся от сурового выражения лица и ношения черной одежды до неукоснительного следования римским традициям в государственной и частной жизни. В некоторых случаях он доходил до кинического пренебрежения правилами приличия, когда, например, исполнял обязанности претора босой и в тоге на голом теле, что вызывало осуждение даже расположенных к нему людей. Симпатизировавший ему Плутарх отмечал, что «Катонова приверженность старине, явившаяся с таким опозданием, в век испорченности нравов и всеобщей разнузданности, стяжала ему уважение и громкую славу, но пользы никакой не принесла, потому что высота и величие этой доблести совершенно не соответствовали времени»12. Римский историк Саллюстий Крисп, сравнивая Цезаря и Катона, писал: «Цезаря за его благодеяния и щедрость считали великим, за безупречную жизнь - Катона. Первый прославился мягкосердечием и милосердием, второму придавала достоинства его строгость. Цезарь достиг славы, одаривая, помогая, прощая, Катон - не наделяя ничем. Один был прибежищем для несчастных, другой - погибелью для дурных»13. Из этого сравнения можно сделать вывод, что противостояние Цезаря и Катона имело не только политический, но и нравственный характер, в котором первый утверждал, пусть и не вполне искренне, мораль будущего, а второй - неуклонно защищал нравы прошлого.