Материал: Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018. Радугин А.А., Перевозчикова Л.С

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

Как видно из вышеприведенной таблицы, диалог государства и гражданского общества в сфере публичной политики является социально-политическим институтом, находящимся на средне низком уровне институционализации.

Наиболее слабой позицией (отсутствие институционализации) оказалась автономность данного института, что, на наш взгляд, свидетельствует, прежде всего, о слабости коммуникативных ресурсов гражданского общества и о его зависимости от государства. Так же недостаточно развита нормативная база, определяющая и регулирующая диалоговые процедуры, место и роль диалога в институциональном дизайне публичной политики [7,С.39-40]. Наш окончательный вывод заключается в том, что диалог

государства и гражданского общества состоялся, хотя и находится все еще на начальной фазе институционализиии.

Если же попытаться смоделировать дальнейший ход процесса иституционализации диалога государства и гражданского общества в современной России, то, видимо, наиболее благоприятной моделью его закрепления в практике могло бы стать партнерское взаимодействие власти и общества. В случае развития ситуации в жанном направлении, возможна реализация нескольких возможных вариантов этой модели и, соответственно, процесса институционализации диалога [8].

Первый вариант – это государственная поддержка развития НКО или «модель садовника». Здесь в роли «садовника» должны будут выступить органы федеральной, региональной и местной власти. В процессе двухстороннего взаимодействия власть принимает законодательно-нормативные акты, способствующие зарождению и развитию массовых общественных организаций, как основы российского гражданского общества. В ходе этого процесса будет постепенно выстраиваться субъект – субъектная двухсторонняя обратная связь на основе институционализирующегося диалога общества и власти, инициируемая и поддерживаемая государством.

Второй вариант – это собственно социальное партнерство во взаимодействии органов власти и самодеятельных, социально ориентированных, общественных организаций, когда государство понимает важность существования сильного гражданского общества. При этом власть не пытается управлять (и командовать) гражданским обществом, а участвует в различных формах диалога с НКО, в том числе в формате переговорных площадок, форумов, слушаний и в других формах.

И, наконец, третья модель, «модель архитектора». В ходе ее возможного осуществления гражданское общество самостоятельно формирует публичную сферу

146

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

дискурса, предлагая совместную с государством делиберацию, то есть обсуждение и последующее решение определенных социально и общественно-политически значимых проблем.

Это три наиболее благоприятных модели для развития партнерских отношений между властью и обществом, которое будет сопровождаться развитием между ними симметричной субъект-субъектной модели публичной и транспарентной коммуникации в ее диалоговом варианте.

Альтернативой этому курсу может стать другая модель в виде доминирования государства над обществом, встраивания его в государственную вертикаль власти и управления гражданским обществом на основе субъект-объектных отношений со стороны власти, созданием псевдодиалогововых площадок и квазиобщественных оргазаций (ГОНГО, ПОНГО). В этом случае формальный диалог хотя и продолжиться, но будет все более отчетливо приобретать черты парадиалога, а диалогизация общественных коммуникаций постепенно трансформируется в симуляцию диалога или даже в коммуникативный симулякр с ограниченной обратной связью. Еще более печальным может оказаться исход процесса институционализации диалога, в случае реализации варианта отсутствия взаимодействия, то есть полного прекращения двухсторонней коммуникации и игнорирования властью проблем гражданского общества и НКО.

Ну и, наконец, самый наихудший вариант в коммуникации власти и общества – это переход от различных форматов сотрудничества к конфронтации. В случае реализации данной дискурсивной интенции, диалоговое взаимодействие и процесс институционализации диалога будут полностью свернуты, а ведущей и, по сути дела, единственной формой политической коммуникации государства и общества станет однонаправленный монолог, то есть пропаганда, манипуляции, внушение.

Поэтому, для того, чтобы не допустить нежелательного развертывания событий по сценарию «цветных революций», органы власти и политического управления страны должны осознать объективно существующие риски, понять важность институционализации гражданского диалога и значимость механизмов обратной связи в сфере публичного дискурса, субъект-субъектного коммуникактивного взаимодействия и делиберации государства с развивающимся гражданским обществом современной России.

Библиографический список

1.Зайцев А.В. Лингвополитолоия VS политическая лингвистика: возможен ли диалог? // NB: Филологические исследования. 2012. № 1. С. 25-81.

2.Зайцев А.В. Институционализация диалога государства и гражданского общества: компаративный анализ. Костромской государственный университет им. Н.А. Некрасова. Кострома, 2014. 446 с.

3.Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах. М., 2004. 480 с.

4.Зазнаев О. И. Политическая институционализация: концептуальный анализ // Вестник Казанского государственного технологического университета им. А.И. Туполева. 2005. № 4. С. 70-73.

5.Зазнаев О. И. Полупрезидентская система: теоретические и прикладные аспекты. Казань: Казан. гос. ун-т им. В. И. Ульянова-Ленина. 2006. 374 с.

6.Завадская М.А. Проблема измерения политической институционализации: современное состояние исследовани. // Политическая наука. 2009. № 3. С. 56-70.

147

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

7.Зайцев А.В. Структурность и полифункциональность институционального диалога государства и гражданского общества// Власть. 2011. № 6. С.38-40.

8.Сунгуров А. Ю. Модели взаимодействия структур гражданского общества и органов власти: российский опыт [Текст] / [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.civisbook.ru/files/File/Sungurov_modeli.pdf, Дата обращения 30.10.2018.

148

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

УДК 316.62

С.А. Коршунова, Б.О. Филонов

СОЦИАЛЬНЫЙ КАПИТАЛ КАК ФАКТОР РАЗВИТИЯ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА

В статье рассматриваются основные теоретические подходы к определению понятия «социальный капитал». Авторы анализируют факторы формирования социального капитала в условиях российского общества и делают выводы о причинах слабого развития социального капитала в России

Ключевые слова: социальный капитал, доверие, общественное благо, социальные сети, культурные ценности

S.A. Korshunova, B.O. Filonov

SOCIALS CAPITAL AS A FACTOR OF DEVELOPMENT OF RUSSIAN SOCIETY

The article considers the main theoretical approaches to definition of a concept «the social capital». The authors analyze the factors of social capital formation in the conditions of Russian society and draw conclusions about the reasons for the weak development of social capital in Russia

Key words: Social capital, trust, public good, social networks, cultural values

В последние годы понятие «социальный капитал» стало предметом обширного междисциплинарного анализа, призванного более внимательно осмыслить взаимосвязь экономического развития общества с функционированием социальных институтов. Такой общественный ресурс как социальный капитал становится определяющим при изучении проблем общественного благосостояния, экономической эффективности государства и интеллектуально-культурного потенциала общества.

Термин «социальный капитал» впервые использовал американский педагог Лид Джансон Ханифан в 1916 году, участвуя в дискуссии, посвященной развитию американских сельских школ. Ханифан полагал, что следует воспитывать у учеников чувство доброжелательности, симпатии друг к другу, чтобы они могли выстраивать социальные отношения. Таким образом, по его мнению, будет аккумулироваться социальный капитал и начнется улучшение общества.

Полноценное создание теории социального капитала началось в 80 гг. XX века, с появлением работы «Формы капитала» французского социолога Пьера Бурдьё. В этой работе Бурдьё использует термин «социальный капитал» для обозначения реальных или потенциальных ресурсов, связанных с отношениями взаимного знакомства и признания – то есть, с членством в группе [1].

________________

© Коршунова С.А.,Филонов Б.О., 2018

149

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

Большое значение для развития теории социального капитала имела работа Джеймса Коулмана «Капитал социальный и человеческий» [2]. Коулман был не согласен с господствующим в науке положением, согласно которому социальное поведение человека может определяться одним из двух противоположных факторов: нормативными установками или эгоистическими потребностями индивида. Допуская возможность объединить два этих фактора, он высказал идею, что социальный капитал, используемый индивидом для достижения собственной выгоды, может в тоже время проявляться и как общественное благо. При этом Коулман выявляет взаимосвязь между социальным и человеческим капиталом, рассматривая их как ресурсы для социального и экономического развития общества.

Концепцию социального капитала как общественного блага, связанного с человеческим доверием, продолжили развивать политолог Роберт Патнэм и социолог Ф. Фукуяма.

Р. Патнэм рассматривает социальный капитал как связи между индивидуумами, то есть социальные сети и нормы взаимности, которые из них (сетей) проистекают. В своих работах Патнэм сформировал трехфакторную модель социального капитала: нормы взаимности, доверие и социальные сети.

Как и Р. Патнэм, известный американский социолог Ф. Фукуяма считает доверие важнейшим фактором развития социального капитала.

Рассматривая социальный капитал в качестве определенного потенциала общества, он отмечал, что доверие – это основная составляющая социального капитала, которая предполагает, что члены любого сообщества ожидают друг от друга честного и предсказуемого поведения, соответствующего существующим нормами социального взаимодействия. Кроме того, ценностная-нормативная система общества определяет особенности промышленной структуры страны [3.С.129].

Всборнике статей «Культура имеет значение» Фукуяма вместе с другими известными исследователями, такими, как С. Хантингтон, Л. Харрисон, Д. Ландес, Р. Инглхарт и др., убедительно доказывает, что культура, а именно доминирующие культурные ценности определяют экономическое и социально-политическое развитие общества. В то же время Фукуяма отмечает, что сами по себе ценности могут и не составлять социальный капитал, если они являются ложными. Определяя социальный капитал как «свод неформальных правил или норм, разделяемых членами группы и позволяющих им взаимодействовать друг с другом», Фукуяма отмечает, что нормы, созидающие социальный капитал, должны включать

всебя такие добродетели, как правдивость, обязательность и взаимность [4,С.129].

Вотечественной науке проблема социального капитала получила свою актуальность только с начала 2000-х годов.

В2004 г. В Академии народного хозяйства при Правительстве РФ состоялось заседание круглого стола «Социальный капитал как научная категория». Уже тогда была отмечена специфика социального капитала в России, поскольку уровень доверия в России по сравнению с развитыми странами Запада, был признан исследователями более низким. Причем, ниже оказался не только уровень взаимного доверия между индивидами, но и уровень доверия между членами общества, государством и его институтами. Исследования социологов и политологов показывают, что социальный капитал современного типа хорошо и эффективно накапливается в тех странах, которые прошли длительный период демократического развития. Россия, к сожалению, к таким странам не относится.

Можно выделить ряд причин, объясняющих слабое развитие социального капитала в России. Некоторые отечественные исследователи связывают характерный для современной России низкий уровень доверия и слабую способность российского общества к самоорганизации с особенностями политической истории России, в том числе с объективными факторами, тормозившими процессы демократизации в стране [5]. Другие -

150