Таким образом, дело над Морисом Папоном выходило за рамки собственно обвинения. Можно ли говорить в связи с этим о предвзятости судей и общества по отношению к обвиняемому? Были ли все фигуранты дела, от которых зависело принятие решений, настроены против Папона, заведомо готовив ему тем самым приговор? Это обвинение основывается на двух аргументах. Первое это использование информации, раскрывающей роль Папона во время оккупации в депортациях евреев, в политической кампании кандидата в президенты Франции Миттерана. Действительно, сведения о неслучайном характере публикации документов о Папоне 6 мая 1981 г. в «Окованной утке» появлялись неоднократно, в том числе и во время суда, а также обсуждался эффект, вызванный этой статьей (после ее появления около 250 000 голосов было отдано за Миттерана), и в целом методы работы газеты [2, р. 142; 75, р. 282-286; 76].
Второй аргумент это уже упоминавшиеся обвинения в том, что Папон был выбран в качестве козла отпущения и что настоящие ответственные лица не оказались перед судом. Однако на этот аргумент есть и возражения. Необходимо обратить внимание на следующее обстоятельство: прежде чем начать суд, необходимо было пройти процедуру досудебного расследования, на основании которой уже будет вынесено решение о целесообразности открытия непосредственно судебного разбирательства. Как мы уже упоминали, дело Папона имеет долгую историю, однако собственно юридические процедуры занимают в ней гораздо меньшее место, чем общественные и экспертные обсуждения. Так, решение о начале расследования было принято спустя более чем полгода после обнародования документов о депортациях евреев за подписью Папона. Очевидно, что дело это было особенным. Речь не шла о сотруднике гестапо, как это было в случае Барби. На стадии досудебного расследования находились дела Тувье, члена французской милиции, и делегата от полиции оккупированной зоны Легэ, обвиняемого, в частности, в организации облавы Вельдив [77; 78; 79, р. 123-125] Так называемая облава Вельдив акция полиции Парижа 16 и 17 июля 1942 г., в результате которой было арестовано более 13 000 евреев, треть которых составляли дети. Все они были депортированы. Из них выжило около сотни человек.. Очевидно, что здесь будут судить как исполнителя приказов, так и саму политику коллаборационистского государства с вытекающими из этого проблемами континуитета и преемственности, о которых мы упоминали выше, в связи с чем возникали вопросы о деятельности многих политиков и государственных служащих, находившихся в тот момент на ответственных постах. Расследование по делу Папона шло несколько лет, в результате чего в 1987 г. было принято решение об отсутствии состава преступления и отказе в начале судебного процесса. В 1988 г. обвинение добилось начала повторного расследования [80, р. 40, 41]. В это раз на основании данных, полученных в ходе первого расследования, обвинения были выдвинуты и инициировано расследование не только против Мориса Папона, но и против его непосредственного начальника Мориса Сабатье, а также Жана Легэ [29, р. 34]. Оба они умерли в 1989 г., один в мае, другой в июле. Не исключено, что если бы не их смерть, они также предстали бы в качестве обвиняемых вместе с Папоном.
В качестве иллюстрации наличия пристрастия интересно будет отметить ситуацию с главой парижской полиции при оккупационном режиме Рене Буске. Это имя неоднократно всплывало в связи с делом Папона, когда шла речь о координации полицейских действий оккупированной и неоккупированной зон Франции во время Второй мировой войны. Его появление среди фигурантов дела было весьма ожидаемым, а после смерти Сабатье и Легэ вероятность увидеть его в качестве обвиняемого сильно повысилась. В 1991 г. против него началось досудебное расследование. Но расследование было прекращено в связи с убийством Буске 8 июня 1993 г. Интересно, что практически одновременно с этим появились многочисленные публикации в прессе, а после и в исследованиях, связывающие Буске и президента Франции Миттерана. В них говорится о том, что взаимовыгодное сотрудничество Миттерана и начальника парижской полиции при немецкой оккупации началось еще со времен Второй мировой войны [81, р. 145-148, 163-167; 82; 83]. Степени и характер их отношений вызывали споры [84, 85], однако убийство Буске дало повод к разговорам о том, что в процессе расследования и поиска источников могли бы открыться факты, которые, возможно, оказались бы пагубными для политической карьеры президента. Итак, весьма вероятно, что обнародование документов за подписью Папона было сделано с согласия Миттерана, ведь он баллотировался в президенты Франции в 1981 г. Несомненно, он извлек выгоду от эффекта, оказанного статьей Бримо в «Окованной утке». Однако никаких доказательств непосредственного давления на судей со стороны властей во время расследования по делу Папона нет, хотя, как мы видим, были предположения о незаинтересованности президента страны в открытии этого судебного процесса, правда также без прямых на то доказательств. Несомненно, можно говорить о предвзятости обвинителей, которые считали Папона соучастником организации гибели их родных и пытались доказать это официально через своих адвокатов, но также можно говорить и о предвзятости любого другого обвинения в неважно каком суде. А вот закрытие расследования, сложности, с которыми принимались гражданские жалобы у адвокатов обвинителей, медленность досудебных мероприятий и напряженная обстановка самого процесса и его обсуждения как раз еще раз подтверждают сложность этого дела для французского общества и юриспруденции.
С юридической точки зрения дело Папона зависело от непростых отношений международной юстиции с французским «домашним» правом. Понятие преступлений против человечества, в совершении которых обвинялся подсудимый, впервые вошло во французское законодательство в 1964 г., основанием чему послужило соглашение, подписанное Францией в ходе Лондонской конференции в августе 1945 г. Определение таких преступлений в лондонском соглашении было взято из документов Нюрнбергского трибунала, однако согласно тексту соглашения таковыми считались только преступления, совершенные странами Оси [74]. Первым делом, которое во Франции собирались возбудить на основании этого закона, было дело Тувье. Однако, поскольку Франция не являлась страной Оси, применить это закон оказалось невозможно. После двух отказов начать следственные действия в отношении Тувье дело было направлено на рассмотрение в Министерство иностранных дел (МИД), рекомендации от которого ждал Кассационный суд высшая уголовная инстанция Франции. Только с обнаружением Клауса Барби и с перспективой суда над ним во Франции МИД вынес решение о том, что, по его мнению, самым главным параметром для применения законодательства в отношении преступлений против человечества во Франции должно стать отсутствие срока давности по ним, а Кассационный суд принял соответствующие поправки в 1974 г. [86, р. 133-135]. Эти и дальнейшие изменения использовались в качестве аргументов для критики процесса Папона со стороны некоторых исследователей, а также рядом СМИ, например изданием Национального фронта “National Hebdo”, которые настаивали на непосредственном и абсолютном влиянии на данные изменения суда над Папоном, а также разбирательств над Барби и Тувье [40, 68]. Существует также объяснение, которое указывает на разную природу международного законодательства с сильным влиянием прецедентного права и законодательства французского, основанного на кодексе и конкретных формулировках. Согласно этому подходу, для французского права было недостаточно одной конвенции, чтобы интерпретировать ее согласно нормам собственной юридической практики. Необходимы были конкретные, документально оформленные решения международных органов власти. Поэтому на изменения определений преступлений против человечества влияли как процессы над Барби, Тувье и Папоном, так и эволюция в этой области международного права. Так, изменения в определение вносились в 1985, 1994, 1997, 2004 и 2010 г. [87].
На момент начала второго этапа досудебного расследования по делу Папона в 1988 г. ему грозило быть обвиненным в преступлениях против человечества по версии изменений 1985 г., по которым данные действия распространялись и на членов Сопротивления в том случае, если обвиняемый исполнял политику идеологического господства государства [32, р. 17]. Оправдательная стратегия Папона строилась на факте его участия в Сопротивлении, на подложности подписанных им документов, на которые опиралось обвинение, а также на утверждении, что он не знал, какая судьба ожидала депортируемых евреев. По его просьбе несколько известных членов сопротивления составили так называемое «жюри чести», которое вынесло свой «вердикт». В этом документе члены «жюри» выразили несогласие с возбуждением против Папона уголовного дела, отметив, однако, что, конечно, он должен был уволиться со своего поста и не работать на этой должности при режиме Виши [29, 80]. Сама его принадлежность к Сопротивлению также вызывала вопросы. К началу непосредственно суда были установлены факты периодических контактов и оказания определенной помощи в 1943 и 1944 г., за неделю до освобождения Бордо. Также на основании имеющихся фактов судьи приняли к сведению, что он периодически помогал конкретным людям, в том числе и евреям, тогда, когда он был уверен в том, что это не повлечет никаких негативных последствий для его карьеры. Однако доказательств его деятельности на благо Сопротивления с 1940 г., как он утверждал, найдено не было [29, р. 40, 56, 57; 88, р. 164; 89, р. 84, 85; 90, р. 744, 745]. Также экспертизой была доказана подлинность предоставленных документов. Суд не принял утверждение о том, что Папон не был информирован о конечной участи депортируемых евреев. Как чиновник, занимавший достаточно значимый пост, имевший доступ к средствам массовой информации, в том числе и на немецком языке, Папон, по мнению суда, не мог не знать о намерениях нацистской Германии по отношению к евреям. Среди документов от оккупационных властей, поступавших в префектуру Жиронды, был запрос на рапорт об «уничтожении евреев». Сам Папон в 30-х гг. присутствовал на политических обсуждениях программы национал-социалистов. Эти и другие факты косвенно свидетельствовали о том, что Папон мог не знать конкретного способа, каким немцы хотели уничтожить вывезенных из Франции евреев, но он осознавал тот факт, что, оказавших во власти Рейха, эти люди должны были погибнуть [86, р. 142, 167; 88, р. 166, 167; 91].
Недостаточность определения преступлений против человечества по версии 1985 г. проявилась в том, что в 1992 г. сотрудник лионского гестапо Тувье был отпущен Кассационным судом на свободу, а его дело прекращено в связи с несоответствием обвинения тексту закона на том основании, что Тувье не исполнял политику идеологического господства государства. Только спустя несколько месяцев и после того, как генеральный прокурор подал апелляцию, основываясь на ст. 6 Устава Нюрнбергского трибунала (Тувье состоял в организации, признанной преступной), дело было возобновлено [26, р. 193]. После его осуждения статья о преступлениях против человечества вошла в 1994 г. в Уголовный кодекс Франции (ст. 211-1, 212-1). Изменения в определении от января 1997 г. сняли уточнение об исполнении идеологического господства государства.
Соответственно, судьи и обвинение получили возможность официально рассматривать дело Мориса Папона как исполнителя и как лицо, проявлявшее личную инициативу. Это было законодательным оформлением практики, применявшейся еще к Тувье, когда суд искал доказательства его антисемитским взглядам и, следовательно, одобрения политики Рейха по отношению к евреям [86, р. 140] На суде был представлен спрятанный Тувье дневник от 1985 г. с многочисленными антисемитскими высказываниями. Это противоречило его уверениям на суде о своих симпатиях к евреям.. В связи с этим базу обвинения Папона попытались расширить и рассмотреть его деятельность не только как префекта Жиронды при оккупации, но и как префекта Константины в Алжире и Париже [4, р. 103; 29, р. 148]. Это была попытка поставить перед судом вопрос о действиях французской администрации во время алжирской войны, а также о человеческих жертвах при подавлении парижской антивоенной демонстрации алжирцев, но она явилась одной из слабых сторон процесса, организационная часть которого также подвергалась критике. Сильно критиковалась практика привлечения обвинением и защитой на суд историков в качестве экспертов, способных сориентировать суд по поводу исторического контекста того времени, к которому относятся преступления, в которых обвиняли Папона. Очевидцы, на которых опиралось обвинение, тоже являлись специфическими участниками процесса. На суде были заслушаны показания 140 свидетелей, приглашенных адвокатами истцов и ответчика. Согласовать все их действия оказалось сложно даже для обвинения. Иногда во время заседаний происходили несостыковки, которые не шли на пользу гражданским обвинителям, бросая тень на их образ в глазах судей.
Вердикт и итоги процесса над Папоном также не всеми были восприняты одинаково. При досудебном расследовании обвинители пытались добиться того, чтобы было вынесено решение о причастности Папона к гибели 1560 человек. Судом была принята цифра 1484 человека, в отношении которых был установлен факт депортации. При этом суд начал рассмотрения вопроса о соучастии Папона в арестах и отправке в конвоях 72 человек [3]. 2 апреля 1998 г. Папона приговорили к 10 годам тюремного заключения за незаконные арест и задержание людей, приведшие к их депортации и гибели [35, р. 41]. К тому же ему присудили выплату расходов обвинителей на адвокатов и возмещение морального ущерба.
Многие оценили такое решение и результаты всего процесса как недостаточные. Так, судья и автор многих монографий по юриспруденции и экономике Жан де Майар писал о скорее негативном характере итогов этого суда, поскольку оно не внесло никакой лепты в понимании мотивации нацистов, осуществлявших политику уничтожения, а также подпитывает недоверие общества к государству в целом [92]. Высказывались сомнения по поводу несоответствия тяжести обвинения и полученного наказания. Серж Кларсфельд неоднократно заявлял, что конечной целью обвинителей было добиться для Папона пожизненного срока [80, р. 56]. Десять лет было воспринято многими как демонстрация изначальной несостоятельности дела [68, р. 78]. Также можно было говорить о том, что по разным причинам и, во многом, благодаря хорошо построенной защите Папона сам процесс, видимо, пошел не совсем так, как того ожидало обвинение и сочувствующая ему часть общественности. Так, несмотря на уже упомянутую для суда очевидность, так и не удалось доказать тот факт, что Папон знал о том, что отправляет депортируемых евреев на смерть. Поэтому обвинялся он в незаконных арестах и депортациях, но не собственно в убийствах этих людей. Адвокат Папона ЖанМарк Варо был убедителен, указывая на отдельные слабые места в организации суда и линии защиты, говоря об особенностях государственной службы, которая, по сути, оказалась заложницей смены государственных режимов, и настаивая на невозможности доказать личную симпатию Папона к политике нацистской Германии в отношении евреев [18, р. 159, 296, 321, 322].
Позитивная роль процесса Папона виделась в том, что впервые в истории Франции был поставлен вопрос о коллаборационизме «белых воротничков», не совершавших преступления непосредственно своими руками, но действиями способствовавшие тому, что они происходили. Разбирать такие дела и принимать по ним решения было крайне сложно. Так, например, заседание обвинительной палаты Бордо проводило в 1996 г. совещание о возможности начать судебный процесс по делу Папона при закрытых дверях, не пуская не только журналистов, но и адвокатов [29, р. 142.]. Несмотря на это, посредством этого процесса была вынесена негативная оценка определенной части политики государства Виши, была вынесена на обсуждение проблема наследия коллаборационистского режима в современной политике страны. В связи с этим 12 апреля 2002 г. Государственный совет принял постановление, согласно которому «злоупотребление Морисом Папоном служебными обязанностями, а преступления против человечества это, в том числе, злоупотребление обязанностями, возлагают часть ответственности за преступления на государство», в результате чего французское государство взяло на себя выплату части штрафа, присужденного Морису Папону [53, р. 393]. Также на примере этого процесса была показана разница между служащими, которые при оккупационном режиме действительно остались работать в системе государственных учреждений, не являясь при этом частью преступной политики новых властей, и теми, кто пытался извлечь из нового режима различного рода карьерные дивиденды, не задумываясь о средствах [86, р. 147]. Последнее обстоятельство было дополнено в октябре 2004 г. решением лишить Папона ордена Почетного легиона с присуждением ему штрафа за незаконное ношение этой награды.
Резонанс, вызванный этим процессом, сильно повлиял на позицию и риторику властей по поводу вопросов, связанных с исторической памятью. Так, например, во время мероприятий по случаю годовщины облавы на евреев Вельдив в 1995 г. президент Франции Жак Ширак произнес речь, в которой называл эти события французским преступлением, продемонстрировав этим позицию, совершенно отличную от позиции своего предшественника [93]. Можно сказать, что на сегодняшний момент официальные лица государства с той или иной степенью умеренности, но придерживаются этой тенденции не замалчивать вопросы, связанные с проблемой коллаборационизма французского государства во время Второй мировой войны. Так, в сентябре 2018 г. президент Эммануэль Макрон принес извинения вдове убитого во время войны в Алжире Мориса Одена со следующей формулировкой: «Это убийство стало возможным благодаря узаконенной системе арестов и задержаний с особыми полномочиями, которые получили во время Алжирской войны вооруженные силы Франции» [94]. Так власть пытается заметить потенциальные общественные конфликты и принять меры по их предупреждению.