Во-вторых, бросается в глаза явное негативное отношение автора к обвинителям и их адвокатам. На таком отношении, главным образом, и основаны приводимые им контраргументы. Так, главным мотивом Слитинского автор называет желание привлечь к себе внимание общественности и СМИ, в результате чего после многочисленных попыток он нашел свою «изюминку» трагедия его семьи. Даже если сначала Слитинский скорбел по отцу, допускает автор, то потом «пагубное воздействие медийной среды, как толкиенское кольцо Саурона, вскоре деформирует его личность...» [40, с. 154]. Одного из адвокатов обвинения, общественного активиста, занимающегося историей Холокоста и преследованием нацистских преступников Сержа Кларсфельда, А. Н. Бурлаков обвинял в том, что тот делает «бизнес на исторической памяти» [40, с. 171]. Адвокатский стиль другого защитника, Арно Кларсфельда, описывает как «агрессивный», базирующийся на «очернении противника», хотя сам же приводит неприглядный психологический портрет А. Кларсфельда, должно быть основанный на глубоком знании его биографии и внутрисемейных отношений, не приводя при этом ссылок на источники такой информации: «С детских лет родители культивировали в нем [в Арно] еврейскую идентичность. Для него прошлое еврейского народа это трагедия Шоа, за которую должны ответить европейцы, а настоящее и будущее это государство Израиль» [40, с. 173]. При этом сам Арно «ведет жизнь богатого плейбоя, которая никак не вяжется с трагической историей еврейского народа.» и «политических убеждений у него нет» [40, с. 176]. Самих же истцов и свидетелей, выступавших на суде на стороне обвинения, автор именует «античным хором» [40, с. 182].
Третий момент заключается в приверженности автора к своеобразной теории заговора, согласно которой за самим процессом Папона стояли силы, манипулирующие общественным мнением и политикой. Автор упоминает еврейские организации, влияющие на ход расследования и суда [40, с. 158, 162, 164, 165]. Также он пишет, что дело Папона было призвано повлиять на политику Франции на Ближнем Востоке в результате «израильского теракта» в Ираке, когда был авиаударами разрушен реактор «Таммуз», в результате чего погиб один французский инженер Вероятно, автор имеет в виду операцию «Опера» в июне 1981 г.. Деятельность Сержа и Беаты Кларсфельд, по мнению автора, оплачивается еврейскими общинами и банками США [40, с. 172].
В целом в статьях А. Н. Бурлакова присутствует много выводов, основанных на личных симпатиях и антипатиях автора и его домыслах, в них приводится крайне небольшое количество ссылок на научные работы и другие публикации, он отдает предпочтение тем источникам, которые подтверждают его мнение, хотя в силу своей специфики они должны подвергаться критическому анализу. Однако у этих статей есть несомненные достоинства. Например, автор наглядно изложил основные этапы изменения французского законодательства, сделанные ввиду несоответствия прецедента дела Папона и имевшейся на то время юридической практики [40, с. 167, 168]. Также важен сам факт введения данной темы в научный оборот в русскоязычной историографии, что послужит сюжетом для развития дискуссии по связанным с ней вопросам.
Другие немногочисленные публикации, упоминающие как самого М. Папона, так и судебный процесс над ним, представляют собой краткие упоминания в работах на смежные темы [42-44].
В контексте анализа процесса над Морисом Папоном в данной статье будут рассмотрены возникающие в связи с ним основные вопросы: проблема коллаборационистского государства Виши и его роль в нацистской истребительной политики, тема исторической памяти и, в особенности, памяти о Холокосте во Франции, международное право в области преступлений против человечества и его применение во французской юридической практике. В заключении будут приведены рассуждения на предмет итогов этого процесса и его правовых и общественно-политических последствий.
Независимо от того, какого мнения придерживаться в вопросе о целесообразности суда над бывшим префектом Жиронды, нельзя не согласиться с тем фактом, что спектр высказанных на этот счет соображений отражает глубокие противоречия как в научных кругах, так и в общественно-политическом мнении Франции по поводу режима Виши. Доминирующая точка зрения в послевоенной Франции на режим Виши появилась еще в период освобождения страны от немецкой оккупации. Она заключалась в следующем: создание коллаборационистского государства являлось разрывом с французской государственностью, его существование называется «темными годами», после которых была восстановлена Республика, тогда и продолжилось существование настоящей Франции, сама же Франция ассоциировалась с идеей массового сопротивления нацистскому режиму [45, 46]. После Второй мировой войны в университетских кругах была сформулирована идея об отсутствии феномена французского фашизма как несоответствующего политической традиции этой страны [47, 48]. Тогда же появилась концепция так называемых «хорошей» и «плохой» сторон режима Виши, первая из которых была представлена маршалом Петеном с его идеей о «национальной революции», а вторая Лавалем, олицетворявшим коллаборационизм с нацистской Германией [48, р. 28, 29; 49] Автором этой идеи явился Андрэ Зигфрид. В связи с этим любопытно будет отметить, что он придерживался идеи, согласно которой различные народы обладают общими чертами характера и поведения, зависящими от их этнической принадлежности. Так, по его мнению, французы до сих пор обладают чертами их «галльских предков», а также характеристиками варварских народов, описанных еще Тацитом. В 1943 г. автор развивал идею о формировании западноевропейской цивилизации на основе ее противостояния с Востоком.. Это отчасти перекликается с представлением о режиме Виши как о «щите», призванном спасти Францию во время опасности, и о де Голле как о «мече», освободившим ее. Такой взгляд окончательно оформился в 1950 г. устами Жильбера Рено, знаменитого «полковника Реми», одного из самых известных деятелей «Свободной Франции», и был подхвачен исследователями [50, 51]. Как мы уже отметили, такая версия оценки государства Виши сосуществовала с представлениями, разделяемыми участниками Сопротивления, о тяжелом репрессивном характере государства Виши. Этим объяснялись, в частности, массовость и жестокость внесудебных расправ над коллаборационистами в период освобождения [52, 53].
Знаковым моментом в дискуссии о режиме Виши явились публикации американского историка Роберта Пэкстона, автора ряда фундаментальных работ по этой теме и одного из самых авторитетных специалистов в данном вопросе [54-56]. Пэкстон поставил вопрос о добровольном характере сотрудничества режима Виши с нацистской Германией, о проявлении французским правительством инициативы, в частности, в антисемитской политике На постсоветском пространстве также существуют работы, авторы которых придерживаются различных взглядов. Есть исследования антисемитской политики и фашистской природы режима Виши [57, 58]. Спектр мнений представлен теми, кто считает режим коллаборационистского французского государства мягким и не имеющим общих черт с фашизмом. В частности, А. Н. Бурлаков также представил статью по данному вопросу в уже упоминавшемся сборнике МГПУ CLIO-SCIENCE. Сам автор считает основным аргументом против тезиса о фашистском характере коллаборационистского режима во Франции «относительно невысокие проценты депортации еврейского населения во Франции по сравнению с некоторыми другими государствами Европы». В других своих публикациях то обстоятельство, что % еврейского населения Франции уцелело после Второй мировой войны автор ставит в заслугу режиму Виши, не упоминая активную роль организаций, католической церкви и частных лиц в спасении французских евреев [39, с. 172; 59]. Последний вопрос достаточно хорошо освещен в историографии [41, 60]. Список организаций, спасавших евреев во Второй мировой войне, также опубликован [61].. Данная тема стала активно обсуждаться научным сообществом, а также присутствовала в общественной риторике, поскольку продуцировалась и поддерживалась поколением, для которого эти сюжеты были связаны с их прошлым. Сильное влияние на ее эволюцию оказывало и переосмысление истории Холокоста, а также связанные с этим суды над нацистскими преступниками: процесс над Эйхманом, «Освенцимские процессы» в Германии и др. Существование проблем, связанных с преступлениями прошлого, и необходимости их урегулирования ощущалась как на политическом, так и на социальном уровне. Отчасти с этим связано изменение международного права, направленное в сторону снятия ограничения сроков за преступления против человечества (во Франции соответствующий закон был принят 26 декабря 1964 г.).
Процесс над Морисом Папоном стал одновременно следствием подобного развития, несомненно, гораздо более многообразного и сложного, чем было обрисовано выше, само по себе достойного стать объектом исследования, а также выступил фактором, стимулирующим дискуссию. Говоря о связи суда над Папоном в данном контексте, следует отметить два важных вопроса. Первый кто был на самом деле обвиняемым на данном процессе? Конкретный человек (бывший министр бюджета) или же историческое прошлое, связанное с периодом существования коллаборационистского государства понятие ясное с точки зрения памяти, но весьма абстрактное с юридической стороны? Второй вопрос вытекает из первого: насколько предвзятыми были участники разбирательства и насколько предопределенным в этой связи был судебный вердикт? Третий блок вопросов связан с юридическими проблемами, с которыми пришлось иметь дело французскому правосудию в вынесении решения по данному процессу.
Тезис о том, что в лице Папона судили весь режим Виши, использовался одновременно как аргумент и против процесса, и в его пользу. Одна из концепций в защиту обвиняемого была высказана Юбером де Бофором голлистом, экономистом и банкиром, родившемся и воспитанным в семье героев движения Сопротивления, его отец был главой военного комитета де Голля в 1958 г. В своей книге «Дело Папона: контрраследование» он сравнивает ситуацию этого судебного процесса с делом Дрейфуса, вызвавшим острый социальный конфликт во Франции в конце XIX начале ХХ в. Юбер де Бофор развил эту мысль в дальнейших своих работах и публичных выступлениях [14, 62]. Его позицию можно резюмировать следующим образом: ситуация во Франции времен оккупации была крайне сложной и тяжелой, ее можно было охарактеризовать как гражданскую войну, это накладывало свою специфику как на отношения между людьми, так и на уровне администрации, судить которую невозможно с применением современных норм морали и современного законодательства. Автор обращается к авторитету де Голля, рассказав в одной из телевизионных передач, посвященной этому судебному разбирательству, о воспоминаниях своего отца, согласно которым генерал де Голль лично видел досье Папона и сказал, что ничего предосудительного в нем не нашел [63]. Здесь интересен тот факт, что все эти события заставляли задуматься над характером режима де Голля, над его связью с государством Виши, ставя во главу угла вопрос о государственном континуитете во Франции до, во время и после Второй мировой войны. Преемственность между французскими правящими элитами, коллаборационистским государством во время оккупации, а также наличие связи на управленческом, кадровом, в каком-то смысле политическом уровнях между правительствами Виши и де Голля стала исследоваться и доказываться некоторыми исследователями отчасти под влиянием обсуждений процесса над Папоном [64, 65]. «Государственными голлистами» называл Папона и его сторонников также один из адвокатов защиты Жерар Буланже [66, р. 118, 119]. Таким образом, значительная часть общественного и экспертного мнения полемизировала с официальной точкой зрения властей на прошлое, связанной с режимом Виши, которую неоднократно высказывал президент Миттеран: коллаборационистское государство не имело ничего общего с Францией с ее республиканскими ценностями, а одним из оснований современной Республики как раз является отказ от государства Виши [26, р. 41, 42]. Данная точка зрения, а также связанная с ней риторика о единстве нации, об общей для всех истории и незыблемости политических мифов переосмыслялась в процессе ее обсуждения и признавалась многими несостоятельной, даже пагубной для правого движения. Раздавались призывы к представителям классического правого движения отказаться от подобной риторики [67].
Были и другие аргументы против суда над Папоном и посредством его над режимом Виши. Они строились на тезисах в пользу коллаборационистского режима, главным достоинством которого была борьба с коммунизмом, который является самым страшным злом. Такого мнения придерживалась, в частности, газета “L'Identitй”, издаваемая партией «Национальный фронт» [68, р. 85]. Один из основателей французского течения отрицателей Холокоста Робер Фориссон считал, что винить в антисемитской политике Виши нужно самих евреев, принимавших в ней участие [68, р. 84].
И наоборот, звучало мнение, что дело Папона имеет положительный эффект, так как с его помощью осуждается авторитарный, склонный к фашизму режим, признается вместе с тем благородным дело сопротивления такому режиму. Например, такой была точка зрения одного из редакторов крупнейшей французской газеты “Le Monde” Жана-Мари Коломбьяна [66, р. 126, 127].
И, несомненно, важнейшим фактором являлось табуирование во Франции темы роли режима Виши в геноциде еврейского народа во время Второй мировой войны. Предыдущие процессы над Тувье и Барби продемонстрировали потребность общества осудить участников Холокоста с точки зрения духа и буквы закона. Однако результаты их не принесли ожидаемого. Никто из обвиняемых не был осужден за содействие в уничтожении евреев, только за преступления против человечности. Также, поскольку оба процесса велись против конкретных людей, совершивших преступления против конкретных людей, никогда во Франции официально не ставился вопрос о том, как государство может влиять на появление подобного рода преступлений, может ли оно провоцировать или предупреждать их. А ответить на это вопрос было необходимо, поскольку, как мы уже упомянули, он имел важнейшее значение для общества. Степень и глубина участия режима Виши в Холокосте были дискуссионными вопросами. Но как минимум факты антисемитских законов, незаконных арестов, заключений под стражу и депортаций, а также других действий, повлекших за собой в итоге гибель людей, обсуждались в самых разных кругах. Была надежда, что с помощью юриспруденции возможно будет упростить сложную тему Холокоста, выстроить в логическом порядке многообразные источники о ней и превратить ее тем самым из сферы общественной памяти в конкретный предмет рассмотрения, который возможно исследовать и по которому можно выносить решения [35, 69, 70].
Одним из основных источников по истории уничтожения евреев во время Второй мировой войны являются рассказы очевидцев. Предварительное расследование по делу Папона было связано с активным обсуждением обстоятельств трагедии семей обвинителей, а также с усилением внимания к жертвам Шоа этот термин чаще используется во Франции, чем Холокост. В результате этого процесса были опубликованы и введены в научный оборот многочисленные воспоминания очевидцев тех событий. Отношение к таким источникам, как и к самому судебному процессу, также было связано для многих с желанием найти в этом своего рода средство против бессилия перед прошлым, посредством которого можно было возродить в памяти имена конкретных людей, рассказать не только о том, как они погибли, но и как они жили, и тем самым, не имея возможности противодействовать самой политике уничтожения, помешать осуществлению другой части этого пана: стереть с лица земли сам еврейский народ и память о нем. Рядом исследователей высказывалось мнение, что суд над Папоном стоило начинать уже в том случае, если удастся доказать факт причастности его как человека и должностного лица к гибели хотя бы одной жертвы [71, р. 69-71; 72, р. 116; 73, р. 184; 74, р. 98].