47
Проблемы анализа житийных текстов русской литературы (культурно-историческая традиция и код культуры)
О.Н. Бахтина
Аннотация
На материале анализа текста Жития Сергия Радонежского, памятника древнерусской литературы XV в., показано, что именно герменевтический подход к изучению житийных произведений позволяет решить проблему несоответствия религиозного по своей направленности текста и чисто литературоведческого инструментария его анализа.
Ключевые слова: историческая поэтика; агиография; жанр; герменевтика.
Основное содержание исследования
Жития как самый распространенный в средневековой литературе жанр давно привлекают внимание исследователей. Еще В.О. Ключевский в XIX в. в работе "Древнерусские жития святых как исторический источник" [1] сформулировал подход к житийным текстам как своеобразному отражению реальных событий русской истории, что породило значительную исследовательскую традицию [2, 3, 4, 5]. В то же время в результате своих изысканий выдающийся историк пришел к парадоксальному выводу: в житиях почти нет исторических фактов. Жития отличаются от биографий Нового времени как икона отличается от портрета. При этом исследователь подчеркнул, что жития русских святых представляют нам уникальные сведения об "участии "нравственной силы" в расчищении места для истории русского народа" [1. С.7]. Таким образом, была впервые сформулирована задача особого подхода к изучению житийных текстов как текстов, свидетельствующих о "нравственной силе" русского народа.
Закономерно, что в литературоведении существует целое направление, изучающее древнерусские жития. Классической работой по рассмотрению структуры житийного жанрового канона до сих пор остается исследование Хр. Лопарева [6], также широко известными медиевистам являются монографии [7, 8, 9]. Много внимания уделяется изучению конкретных памятников житийной традиции и общим вопросам жанра в Отделе древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом). Именно здесь были определены основные подходы и принципы в изучении "агиографического" стиля Древней Руси. Еще в 1964 г.В.П. Адрианова-Перетц сформулировала задачи изучения житийной литературы: "В ряду актуальных задач, стоящих перед литературоведением, анализ способов изображения действительности в разнообразных жанрах религиозной литературы должен занять весьма значительное место" [10. С.42]. Выдающийся ученый-медиевист в обстановке идеологического давления писала: "Само представление наше о кругозоре древнерусского писателя (и читателя) останется односторонним, если мы не будем учитывать и те идейно-художественные впечатления, какие он получал от жанров, облеченных в религиозную форму" [10. С.42].В.П. Адрианова-Перетц в названной статье подвела итог тому, что уже было "наработано" к этому времени "древниками" в изучении агиографии. Так, ею были отмечены работы И.П. Еремина и Д.С. Лихачева, В.В. Виноградова.
В статье 1949 г. "Киевская летопись как памятник литературы" И.П. Еремин представил агиографический идеал. По мнению исследователя, автор летописной повести стремился "устранить все черты его (князя) индивидуального характера: только освобожденный от всего "временного", всего "частного" и "случайного", человек мог стать героем агиографического повествования - обобщенным воплощением добра и зла, "злодейства" или "святости" [11. С.85]. В этом ученый видит стремление летописца свести все многообразие действительности к некоему "абстрактному идеалу", каким являлся в советское время идеал христианский. Но важно, что агиографический стиль уже наделялся идеальной природой, здесь формировалась "норма" христианского поведения, вырабатывались определенные приемы представления нормы жизни настоящего христианина - "умилительная чувствительность", "цветистая, патетическая фразеология", панегиризм и лиризм.
Д.С. Лихачев в монографии 1958 г. "Человек в литературе Древней Руси", оказавшей большое влияние на развитие литературоведческой науки ХХ в., "рассмотрел художественное видение человека в древнерусской литературе и художественные методы его изображения" [12. С.3]. Этот акцент на художественности древнерусской литературы не случаен. Четкое объяснение этому мы находим в статье редакционной коллегии к юбилейному тому Трудов отдела древнерусской литературы, посвященному 90-летию академика Д.С. Лихачева. Авторы статьи пишут: "Когда новая власть "не шутя повела наступление на старые культурные традиции, на христианство и другие верования, а вместе с ними - на независимую науку, как если бы именно она служила опорой "религиозному невежеству"… академик А.С. Орлов указал спасительный путь, который давал легальное прикрытие историкофилологическим исследованиям. Это был путь эстетической критики" [13. С.3]. Так возникла идея литературного анализа древнерусских текстов, широко распространенная до сегодняшнего дня в медиевистике. Несомненно, в науке о литературе в ХХ в. термин "художественность" приобретает расширительное значение. Художественность обнаруживается и в тех культурных памятниках, которые не являлись произведениями собственно искусства как эстетического феномена.
В те же годы были отмечены и языковые особенности агиографии, которая основывалась на церковнославянском языке. В.В. Виноградов писал: "Этот стиль целиком базируется на системе церковнославянского языка и вместе с тем связан со строго определенными книжно-славянскими формулами изображения действий и переживаний человека, с церковно-книжными приемами изображения внутренней сущности представителя той или иной религиозно-моральной категории лица, его внешнего облика и всего уклада его поведения. Ярлык - агиографический - слишком общ, но в основном подходящ. Важно лишь изучить вариации и разновидности этого стиля в историческом движении" [14. С.117]. Таким образом был указан и путь изучения языка агиографических сочинений, но лишь последние десятилетия отмечены исследовательским интересом к функционированию языка в житийных текстах [15, 16].
Тем не менее в настоящее время сохраняется взгляд на житие как на исторический источник. Как справедливо пишет В. Лепахин, жития изучаются для сбора исторических, бытовых данных по "истории колонизации" определенных российских территорий, например Русского Севера, для получения биографических сведений о жизни святителя, преподобного или благоверного князя, для "реконструкции средневекового мировоззрения". Жития исследуются и в историко-литературном плане. "При этом досконально изучаются те фрагменты житийного текста, которые идут вразрез с агиографическим каноном, что позволяет интерпретировать житие как предтечу бытовой повести и даже романа, то есть видят в житиях то, что ведет к современной литературе или что приемлемо с позиций современной эстетики, даже если это "эстетичное" разрушает житие как жанр" [17. С.260]. Жития как "литературные памятники" служат материалом для разработки древнерусской эстетики и поэтики древнерусской литературы, но часто это делается без учета глубокой связи этой литературы с христианской культурой. Литературоведы рассматривают либо текстологические проблемы истории текста, либо сюжет, композицию и принципы создания образа святого, либо топосы житийных текстов [18-23], что явно недостаточно для понимания произведений церковной литературы, тесно связанных с литургической практикой, с христианской культурой в целом.
С точки зрения христианства, жития "как литература спасения" призваны духовно преображать человека, поэтому такие тексты нуждаются в особом инструментарии для анализа. На это и должны быть направлены усилия исторической поэтики как научной дисциплины. Действительно, историческая поэтика сегодня не только исследует генезис некоторых приемов и принципов словесного творчества, но и "расшифровывает" произведения других эпох - художественных, религиозных, научных и др., т.е. ставит вопрос об определенном культурном коде [24], который должен знать ученый, занимающийся культурной интерпретацией [25] произведения другой исторической эпохи.
Задача правильного прочтения житийного текста ставит перед исследователем проблему "воссоздания" мира Древней Руси в современных нам категориях и понятиях, хотя картина жизни древнего мира принципиально отличается от нашего миропонимания, что, в свою очередь, диктует поиск нового способа интерпретации текстов прошлых эпох, опирающегося на авторские, а не на исследовательские представления о мире. Сегодня этот подход называется собственно герменевтическим подходом.
Конкретную методику герменевтического анализа текстов разработал Х.-Г. Гадамер. Чем принципиально отличается герменевтический подход от позитивистского, так это тем, что исследователя интересует не точный перевод языка текста, а концепт смысла. Речь идет о выявлении в текстах прошлых эпох новых уровней информации, до сих пор еще не бывших предметом внимания ученых. Для этого необходимо "описать "грамматику и морфологию" языка культуры, которую использовал автор текста, определить логику, согласно которой строился текст, установить ТИП информации, заложенной в тексте. Это возможно, как считают гуманитарии нашего времени, через методику выявления и содержательного наполнения КОНЦЕПТОВ. Концепты, или основные понятия, русской культуры устойчивы и постоянны, "сама духовная культура всякого общества состоит в значительной степени в операциях с этими концептами" [26. С.7; 27, 28]. Таким образом, главная задача, стоящая перед современным исследователем словесной культуры прошлого, - это понять цель написания текста и через основные концепты национальной культуры определить ту информацию, которую хотел оставить автор и которую пытается воспринять сегодняшний читатель и исследователь. До недавнего времени понимание текста прошлых эпох превращалось в пересказ, сопровождавшийся некоторыми концептуальными соображениями ученого, но сегодня подвергается сомнению сама идея полного тождества мышления и объяснения мира человека Средневековья и современного человека.
Можно привести несколько примеров современного анализа житийных текстов. В работе А.В. Александрова "Образный мир агиографической словесности" выделяется особый макротекст - "жития святых", являющийся органической частью литературы Киевской Руси. Автор пишет: "В изучении образа человека в житии святого необходимо исходить из того, что он возникает на пересечении семантических полей двух видов - "обобщения и факта", которые легко обнаружить в образной системе любого жития" [21. С.5]. При этом в обобщении различается "некая каноническая религиозная идея или моральная сентенция, которая и реализуется на уровне поведения персонажа, в сюжете произведения, авторском облике" и т.д. Кроме того, в каждом житии есть "лица и события Священной истории", которые образуют "символический образный ряд", состоящий из литературных персонажей. Именно эти персонажи "своей вненаходимостью репрезентируют "инобытие", сопричастное реальной жизни". И третьим проявлением "общего" элемента в житийном тексте, считает А.В. Александров, является отражение в литературном произведении обрядов, архетипов, мифологических мотивов и комплексов коллективного бессознательного, которые отождествляют явления природной и духовной жизни. Наличие символического плана в житиях, как и в других произведениях христианского искусства, несомненно. Но следующее наблюдение исследователя вызывает ряд вопросов. "Связь между символическим образным рядом и биографией святого характеризуется не императивностью, а скорее ассоциативностью и необязательностью. Именно она открывает возможности для развития авторской индивидуальности и привносит в его ремесло творческую струю" [21. С.6].
Эти размышления исследователя, конечно, отражают специфику житийных произведений, но лишь отчасти, не прояснено главное: для чего и как писались жития. Есть ли образная система в житийных текстах, как в текстах литературы Нового времени, можно ли говорить о литературных персонажах в отношении древнерусской литературы, в которой, как известно, не было художественного вымысла? Как следует понимать слова о необязательности связи между символическим образным рядом и биографией святого? Эти и другие вопросы возникают в связи с тем, что язык научного дискурса не соответствует материалу исследования. По мысли А.В. Александрова, в образе человека житийного произведения можно выделить четыре слоя интерпретационного толкования: исторический, дидактико-аллегорический, символический и мифопоэтический. С этим можно согласиться, но как через эти интерпретации уловить, объяснить и понять, что такое святость, почему агиография есть "святопись"? В опубликованных материалах к спецкурсу "Поэтика житийной литературы Киевской Руси" А.В. Александров обращается к сюжетным мотивам Жития Феодосия Печерского, идее духовного совершенствования человека в житийной литературе названного периода, к поэтике имен святых в ранней древнерусской агиографии, чтобы объяснить особенности построения образа святого в "агиографической прозе". На примере анализа имен таких святых, как Феодосий Печерский, Авраамий Смоленский и др., делается убедительный вывод о связи имени святого с лексическим контекстом, показывается, как происходит сакрализация имени, обожение святого, установление мистических связей между святым и географическим пространством, где он совершал свой духовный подвиг. В целом работа представляет собой яркий пример применения современного литературоведческого инструментария для анализа житийных произведений и в то же время некоторого "сопротивления" исследуемых текстов.
Монография С.В. Минеевой "Проблемы комплексного анализа древнерусского агиографического текста (на примере Жития преп. Зосимы и Савватия Соловецких)" [22] посвящена проблемам комплексного анализа древнерусских житий. Комплексный анализ, по мнению исследовательницы, заключается в "воссоздании полной литературной истории" произведения древнерусской литературы. Изучив текстологию 360 списков Жития Зосимы и Сааватия Соловецких, С.В. Минеева приходит к "новой концепции истории текста" этого популярнейшего памятника литературы Древней Руси. Под литературоведческим анализом в данной работе традиционно понимается жанровый подход для выявления содержательных и стилистических особенностей текста в "их единстве". С другой стороны, исследовательница пишет о том, что жития являются церковным жанром, который изначально возник для "удовлетворения потребностей церкви и христианского общества". Совершенно верно замечено, что агиография призвана была воплотить в литературе христианское учение об идеальном человеке, святом подвижнике. Главные содержательные черты житийного жанра составляют "развитое христианской антропологией учение "об образе и подобии Божием" и закрепившиеся в теории и практике христианского аскетизма представления о путях достижения этого идеала" [22. С.11]. Но неясно, на основании чего делается вывод о "более человечной" и "более обмирщенной" русской святости, отразившейся в преподобническом житии, ведь не было дано общего понятия о том, что есть святость. В заключении делается вывод о необходимости комплексного подхода в изучении древнерусских текстов, который и позволяет подготовить научное издание. Научное издание сохранившихся списков памятника, несомненно, поможет представить литературную историю текста, но не позволит в полной мере адекватно понять произведение другой культуры и другого исторического времени.