Эти два подхода приводят нас к проблемам эпистемической автономии и авторитета, которые лежат в центре свидетельского знания. Редуктивная модель свидетельства очевидца утверждает, что только эмпирические свидетельства являются знанием, и роль свидетельств сводится, таким образом, к распространению уже полученного знания. В этом отношении свидетельство выступает источником возможных ошибок и отклонений, угрожающих строгости и обоснованности знания (как в игре «глухой телефон»).
Это приводит нас к идее эпистемической автономии, которая в идеале позволяет исключить ошибки, возникающие при передаче знания, при отказе от свидетельств других людей. Принцип эпистемической автономии гласит, что познающий агент должен полагаться только на свои когнитивные способности и (эпистемически) доверять только себе. Крайняя версия такого подхода была сформулирована Э. Фрикер следующим образом: «Полностью автономный познающий агент (knower) не примет ни одну пропозицию [за истинную], если только он сам обладает свидетельством (evidence), устанавливающим ее истинность.
Таким образом, он не примет ничего на основании слов других людей, даже если он располагает свидетельствами их надежности по рассматриваемому вопросу» [15. Р. 225, ср. 11, 16. Р. 52]. Умеренная версия эгоизма сформулирована Л. Загзебски так, что эпистемический эгоист только в том случае будет доверять кому-либо, если другой человек выдерживает оценку со стороны способностей и стандартов этого эгоиста [11. Р. 54-55]. Основанием для этого является то, что мы можем доверять только своим эпистемическим способностям, с помощью которых можем оценивать эпистемическую достоверность других.
Однако эпистемический эгоизм представляется слабой альтернативой свидетельскому знанию. Загзебски настаивает, что даже сравнительно приемлемый вариант умеренного эпистемического эгоизма не выдерживает критики (см. также: [16]). Она построила аргумент исходя из эпистемического эгоизма и показала, что будет разумным и целесообразным принять эпистемический авторитет для достижения своих собственных (эпистемических) целей, без навязывания авторитета извне.
Загзебски выделила принципы, обосновывающие авторитет свидетельствования, и именно ему нужно доверять поскольку:
1) «более вероятно, что я удовлетворю мое желание получить истинные мнения и избежать ложных, если я верю в то, что говорит авторитет, чем если бы я сам пытался выяснить, во что верить», и
2) если это свидетельство очевидца «выдержит мою сознательную саморефлексивную проверку лучше, чем если бы я сам пытался выяснить, во что мне верить» [11. P. 133].
Таким образом, эпистемический авторитет помогает нам достичь желанной цели - истинных мнений, так что мы можем сохранить эти мнения и после саморефлексивной проверки: «Мы должны принять определенные личности и сообщества как эпистемический авторитет. Это традиционное заключение не нарушает нашу автономию, и является в действительности рациональным требованием автономии» [11. P. 252].
Свидетельское знание является более обоснованным концептом по сравнению с эпистемическим эгоизмом, поскольку лучше позволяет достичь эпистемические цели с меньшим количеством усилий. Таким образом, если мы желаем достичь истины, нам следует принять, что авторитет свидетельств других людей надежен в общем. Эпистемический эгоизм представляется невыгодной позицией для достижения знания, поскольку при его последовательном применении объем знания конкретного человека знания существенно уменьшится [15. P. 227].
Таким образом, можно заключить, что общее доверие к свидетельскому знанию оправдано и мы можем в целом опираться на свидетельства других людей, являющихся достоверными и выполняющих условия для доверия, если только отсутствуют опровергающие их свидетельства данные. Перейдем теперь к частному случаю свидетельского знания - экспертному знанию.
Раздел 3
Хотя мы в целом можем полагаться на свидетельства других людей, можно представить множество ситуаций, в которых степень нашего эпистемического доверия к другим будет различаться в зависимости от их когнитивных способностей, обстоятельств получения свидетельства, применяемого метода и т.д.
Э.Фрикер говорит в этом отношении о сильном и слабом «уважении» к информанту (deference) [15. P. 233]. О «слабом уважении» можно говорить в тех случаях, когда мы узнаем от кого-то, что р, без предварительного мнения по поводу р. Такое привилегированное положение информанта не является устойчивым и не создает прочного эпистемического авторитета. Допустим, я не знаю, как сыграла моя любимая футбольная команда вчера ночью, поскольку не посмотрел трансляцию и не имел возможности купить спортивную газету с утра или посмотреть результат в интернете. Я встречаю своего друга, который купил спортивную газету и узнал результат, хотя он делает это нечасто. В этом отношении я нахожусь в эпистемически зависимом положении и буду доверять своему другу в этом вопросе, однако это положение может измениться, если в следующий раз я куплю газету с результатами, а он - нет.
«Сильное уважение» предполагает, напротив, что реципиент сообщения меняет свое прежде существующее мнение ввиду прочного и лучшего эпистемического положения информанта, чье сообщение с очень высокой вероятностью является знанием. Здесь речь идет о преимущественном (preemptive) свидетельстве очевидца, что р, которое перевешивает все прочие свидетельства как против мнения p, так и делает излишними иные свидетельства в пользу р. Оно само по себе является достаточным основанием для принятия мнения, что р [11. Р. 102]. С. Райт оспаривает, что преимущественное свидетельство должно исключать другие свидетельства и предлагает их совместное использование [17].
Представим, что я интересовался футболом и потом потерял интерес. В то же время мой друг постоянно интересовался футбольными новостями, следил за выступлением команд, получал сведения о состоянии команд и их игроков и т.д. Если бы мы с ним встретились посмотреть матч знакомых мне и ему команд, я мог бы иметь предварительное мнение, что команда А выиграет, поскольку на моей памяти она была сильной командой, в то время как ее противник, команда Б, была на моей памяти была аутсайдером. Однако мой друг утверждает обратное и говорит, что команда Б скорее выиграет. Поскольку мой друг интересуется футболом и следит за новостями, обоснованным будет отбросить свое изначальное мнение и принять противоположное ему на основании свидетельства моего друга (в этом примере речь идет о прогнозе, имеющем вероятностный характер, что связано со спецификой спорта). Основание для моей смены убеждений состоит в «сильном уважении» к прочному эпистемическому преимуществу моего друга по сравнению со мной.
Таким образом, «сильное почтение» отражает прочный эпистемический авторитет, и такой тип авторитета можно в целом назвать экспертным знанием. Кто является экспертом? В разных дисциплинах это понятие определяется по-разному, в частности, социологи и социальные мыслители зачастую определяют эксперта по наличию статуса или репутации эксперта [4. P. 161]. Эта точка зрения имеет право на существование, однако она не является универсальной. Эпистемологи, напротив, настаивают на принципиальной связи экспертизы с истиной, в чем и состоит смысл episteme. Экспертное знание является производным от познания истины, а не истина суждений выводится из положения эксперта (как это можно встретить, например, у М. Фуко).
В частности, А. Голдман говорит о «веритической» (veritistic) концепции экспертизы, подразумевающей, что эксперты действительно обладают знаниями о мире [14. P. 114]. Он предлагает следующее определение: «можно сказать, что экспертом (в строгом смысле) в области D является тот, кто обладает широкими познаниями (истинными мнениями) и набором умений или методов для уместного (apt) и успешного применения этого знания для решения новых вопросов в этой области. Любой стремящийся быть (когнитивным) экспертом в конкретной области будет претендовать на владение таким знанием и набором методов, и также будет утверждать, что располагает истинными ответами на обсуждаемые вопросы на основании его знания и методов» [14. P. 115-116].
Таким образом, быть экспертом означает владеть существенным объемом истинных мнений и методами для их обоснованного производства, так что знание будет результатом применения метода, а не случаем эпистемической удачи и тем более делом репутации.
На каких основаниях мы доверяем экспертам и рассматриваем их как авторитет в контекстах истинных мнений? Отсылка к мнению эксперта часто категорически критикуется как ошибка в рассуждении. Однако это неверно. Правильно сделанная отсылка к мнению эпистемического авторитета является логически верным (valid) рассуждением, так что останется только проверять истинность посылок во избежание ошибки. А. Керен утверждает, что именно авторитет является основой достоверности мнения [18. P. 377]. В рассуждении отсылка к экспертному мнению может быть ошибочной, только если эксперт не обладает эпистемическим авторитетом, т.е. скомпрометировал себя или вообще не является экспертом. В курсах по формальной и неформальной логике авторы подчеркивают это [19. P. 61; 20. P. 360], хотя и отмечают, что вполне возможны случаи злоупотребления эпистемическим авторитетом [20. P. 361].
Отображает ли данное определение основание для доверия экспертам? В общем и целом да, особенно в случае отсутствия сведений против достоверности эксперта и свидетельств, опровергающих его рассуждения. Экспертное знание является знанием преимущественно, и только благодаря экспертам представители широкого, неэкспертного сообщества могут получить доступ к научному знанию. В результате общее недоверие к экспертам в силу общей достоверности свидетельского знания и привилегированной эпистемической позиции экспертов неоправданно и может покоиться только на частных основаниях и связано с лишением статуса эксперта. При этом встает вопрос о выявлении эксперта, который бы соответствовал понятию эксперта и демонстрировал взвешенное суждение.
Раздел 4
В представленном выше аргументе Секста Эмпирика, по используемым им стандартам, подчеркивалось невыгодное эпистемическое положение дилетанта по сравнению с экспертом, причем в результате этого положения для дилетанта исключалась возможность проверить эксперта, из чего следовал вывод о недоверии эксперту. Этот аргумент сопровождался отсылкой к общему состоянию разногласия, причем оно мыслилось как признак провалившихся попыток познания, ведь при удавшемся познании доказательство должно обладать неопровержимой убедительной (прежде всего эпистемической, а не только психологической) силой. Поскольку на фоне столь сильных метафизических предпосылок общий консенсус на таких условиях практически невозможен, Секст выводил скептические следствия и вынуждал философов признать свои попытки познания провальными. Однако современные социальные эпистемологи исходят из других предпосылок, в частности, они оставляют общую скептическую проблему в стороне и полагают, что мы можем познавать, исследуя при этом рациональные стратегии и нормативное поведение познающих агентов, на этой основе формулируя эпистемологические принципы. Мы можем познавать на основе здравого смысла и индуктивных свидетельств, равно как и опираясь на научные в широком смысле, академические дисциплины.
В ответ на вопрос, почему эксперт может сознательно вводить нас в заблуждение в области его знаний, может прийти в голову множество возможных мотивов. Хотя эксперты достойны доверия, существует ряд условий этого доверия и, соответственно, случаи, когда эксперты не оправдывают доверия. В частности, эксперт может иметь финансовый интерес при публикации исследования или заявления по некоторому вопросу, так что он получит материальную выгоду от искажения информации, к примеру, в пользу некой корпорации (можно вспомнить многочисленные исследования о пользе вина и кофе, или исследования о безвредности сахара и колы и т.д., которые зачастую финансируются производителями этих продуктов). Далее, эксперт может быть движим политическими (идеологическими) мотивами и скрывать истину в пользу своей партии, «для общего блага», или же может фальсифицировать результаты исследования для создания репутации и получения институциональной должности, сопряженной с влиянием, властью и финансовой выгодой. Было бы ошибкой верить эксперту, который не соответствует стандартам этики знания и не является искренним, вводя публику в заблуждение; в этом отношении задача состоит в том, чтобы выявить возможный конфликт интересов, материальную заинтересованность эксперта, равно как и невольные ошибки. Не менее серьезной ошибкой со стороны публики является придание эпистемического авторитета ложному эксперту.
Для выявления возможного обмана со стороны эксперта или группы экспертов нужны механизмы, которые также позволили бы обоснованно понизить или лишить их эпистемического статуса. Эти механизмы во многом совпадают с критериями для определения подлинного эксперта. А. Голдман предложил следующие критерии, позволяющие дилетанту определить, кто с основанием может считаться экспертом (сам Голдман назвал это проблемой новичка и двух экспертов). Это:
(A) Аргументы, представляемые экспертом для защиты своей позиции и критики других позиций.
(Б) Соглашение со стороны других заслуживающих доверия экспертов по рассматриваемому вопросу.
(B) Оценка со стороны мета-экспертов.
(Г) Свидетельства пристрастности и предрассудков эксперта.
(Д) Учет прошлых достижений и ошибок эксперта (track-record) [14. P. 116]. эпистемический авторитет эксперт репутация
Из этого списка критериев становится ясно, что решающую роль играет экспертное сообщество. Сообщество и его члены неизбежно заключены в так называемую «добродетельную петлю» (virtuous loop), на что указал К. Лерер. Для оценки достоверности кого-либо, нам нужно для начала оценить нашу собственную достоверность с точки зрения эпистемических стандартов сообщества, к которому мы принадлежим.