Проблема доверия экспертному знанию
Д.К. Маслов
Аннотация
Поднимается проблема доверия экспертам в свете скептических возражений Дж. Рисса и Секста Эмпирика. Указывается на разногласие, пристрастность и возможность обмана со стороны экспертов. Опираясь на концепции Л. Загзебски и А. Голдмана, демонстрируются основания для общего доверия свидетельствам других людей и доверия экспертам в частности.
В свете критериев и понятия экспертизы выдвигается идея контроля со стороны других экспертов и возможность разногласия как условия доверия экспертам для выявления ошибок и злоупотребления.
Ключевые слова: социальная эпистемология; экспертное знание; свидетельство; свидетельское знание; эпистемическое разногласие; доверие.
Введение
Тема «экспертное знание» получила широкое освещение в исследованиях по социальной эпистемологии в последнее время, в частности, интерес вызывают проблемы эпистемического доверия в отношении свидетельского знания (testimonial knowledge) и эпистемического авторитета. Эти концепты являются основой понятия «экспертное знание».
Тотальное недоверие экспертам любой специальности может показаться бессмысленным, однако именно это явление можно широко наблюдать в современных условиях.
Том Николс пишет в этой связи об американских политических реалиях: «Сегодня любое притязание на экспертное знание вызывает взрыв гнева со стороны определенных кругов американской общественности, которые незамедлительно жалуются на то, что такие утверждения суть не что иное, как ошибочная “отсылка к авторитету”, верный признак ужасного элитизма и очевидная попытка использования статуса эксперта для того, чтобы задушить диалог, необходимый для “реальной демократии”».
Как верно отмечает Николс, результатом этого является то, что «в отсутствие действительных экспертов всякий является экспертом по любому вопросу» [1, см. также: 2]. Если Николс прав и социальный статус эксперта поставлен под сомнение, то этот эффект может иметь катастрофические последствия.
Эксперты по праву суть производители и хранители знания. То, что знание истины есть необходимое условие для существования человечества, представляется убедительным, поскольку знание обеспечивает выживание и приспособление к условиям окружающей среды в процессе эволюции. При этом, если считать экспертов хранителями и производителями знания, отказ от доверия экспертам будет равняться отказу от знания и сознательному обскурантизму.
В настоящей статье мы хотим рассмотреть возражения против экспертного знания, вытекающие из политически мотивированной критики экспертов, которые воспроизводят скептические аргументы Секста Эмпирика и по сути ставят экспертное знание под сомнение.
В частности, мы рассмотрим проблему обмана со стороны экспертов (раздел 1). Мы покажем основания для общей достоверности свидетельского знания (testimonial knowledge, т.е. знание с чьих-то слов), опираясь на современные исследования в области социальной эпистемологии (раздел 2), затем рассмотрим понятие и критерии эксперта.
Общее сомнение в экспертном знании не является убедительным, но может иметь место в свете конкретных аргументов, в частности проблемы обмана со стороны экспертов (раздел 3).
В заключение мы выдвинем возможность разногласия как механизм выявления обмана и тем самым как негативное условие достоверности экспертного знания (раздел 4). Поскольку может быть установлена эпистемическая достоверность экспертного знания, а в дальнейшем предложены основания для придания политического авторитета экспертам.
Раздел 1
Дж. Бреннан выступил с резкой критикой демократии и занял ясную позицию в пользу политического влияния экспертов, называя ее эпистократией [3]. По утверждению Бреннана, демократия в ее нынешнем виде является дефективной формой правления. Автор исходит из предпосылки, что только такая форма политического устройства может успешно функционировать и поэтому быть легитимной, которая обеспечивает функционирование политической системы согласно эпистемическим нормам. Следовательно, демократия может быть успешной и легитимной формой правления, если она совершается эпистемически компетентными политиками, которые избраны компетентными избирателями. Компетенции подразумевают, в данном случае, наличие базовых знаний в области политики и социальных наук. Поскольку это не имеет места, что автор обильно демонстрирует на основе эмпирического материала, свидетельствующего о безграмотности и внушаемости американского избирателя (что, по все видимости, касается не только США), демократия оказывается дефективным правлением и она должна быть заменена эпистократией.
Эпистократия подразумевает, что только эпистемически компетентные избиратели и политики могут участвовать в управлении и принятии решений, что должно обеспечиваться своего рода экзаменом на право участия в политической жизни. Такой избиратель должен демонстрировать зрелое, информированное и обоснованное политическое суждение. В результате эпистократия представляет такую форму правления, которая управляется экспертами и основана на экспертном знании. (Это, в сущности, платоническое воззрение на политическое устройство.)
Дж. Рис (Reiss) выступил с критикой этой идеи, утверждая, что «экспертов нужно контролировать, а не предоставлять им больше власти» [4. P. 191]. (Также подобной позиции придерживается Г. Оригги, предлагающая разграничивать политический и эпистемический авторитет и ограничить пагубное и авторитарное влияние экспертов на демократию, которых она понимает как технократов. В этом смысле она представляет аристотелевское понимание политического, перенятое через Х. Арендт. (см.: [5. P. 160, 164]).
Рис предлагает следующую аргументацию в пользу данного решения: эксперты сами не обладают достаточным знанием, из чего следует, что они не могут претендовать на привилегированное положение в политическом отношении. Стоит отметить, что Рис говорит только о социальных науках вроде экономики и социологии, которые, несомненно, имеют политическую значимость, оставляя в стороне естественнонаучные дисциплины. Однако его аргументация идет еще далее и опровергает существование экспертного знания как такового. Один его аргумент подчеркивает продолжающееся и общее разногласие среди экспертов в социальных науках, что усугубляется тем, что каждый ученый придерживается догмы его собственной школы, в которой он прошел научную социализацию, тем самым демонстрируя пристрастность в пользу своих учителей [4. P. 188]. Эти аргументы подрывают не только политический авторитет экспертов, но и показывают отсутствие знания в силу разногласия, считающегося признаком отсутствия знания. Это положение покоится на законе противоречия, согласно которому высказывание А и его отрицание не-А не могут быть истинными вместе.
Таким образом, разногласие принимает форму противоречия, при наличии которого вопрос не может считаться решенным. Где получено знание, нет разногласия. В результате Рис доказывает, что эксперты не могут претендовать на политически привилегированное положение в силу нехватки знания, поскольку их политический авторитет основан на эпистемическом. Тем самым Рис, по видимому, разделяет предпосылку Бреннана о том, что правление должно основываться на знании, однако находит опору на экспертов сомнительной. Получается, что если бы эксперты действительно обладали знанием (маркером чего являлось бы отсутствие разногласия), то они по праву претендовали бы на превосходство в политическом суждении и могли бы пользоваться не только эпистемическим, но и политическим авторитетом. Поскольку эксперты не соответствуют критерию знания, они должны быть ограничены в политическом отношении, и, судя по аргументу, поставлены под сомнение в эпистемическом. Ввиду политического злоупотребления эпистемического авторитета последний попадает под сомнение, поскольку такая критика со стороны современных исследователей мотивирована политической ролью экспертного знания.
Это рассуждение поразительно схоже с аргументами Секста Эмпирика, который использовал разногласие как основной аргумент для опровержения теорий античных философов и ученых (разногласие и пристрастие к своей школе, см.: [6. PH II 38]. Он сформулировал аргументы против мудреца, чью фигуру можно рассматривать как аналог эксперта в античности с той разницей, что мудрец понимался как обладатель абсолютного и неопровержимого знания, в то время как современное понятие экспертного знания мыслится в рамках фаллибилизма и привязано к определенной области знания.
Тем не менее я опущу эту разницу и буду говорить об эксперте в современном смысле как обладателе погрешимого и привязанного к определенной области знания. Мы рассмотрим еще один аргумент Секста. Этот аргумент утверждает, что даже если допустить, что мудрец действительно располагает знанием, то это не означает, что мы должны доверять эксперту, поскольку он может нас обмануть, находясь в своем привилегированном положении [6. PH II 42]. Мудрец знает истину, в то время как мы можем опереться только на свидетельство мудреца, при этом мы не можем проверить и сравнить его свидетельство с истиной, и здесь кроется возможность для обмана. Что, если он решит нас обмануть по какой-либо причине? Здесь можно дополнительно указать на место в «Государстве» Платона, где говорится о благородной лжи (миф о происхождении) с целью устроения благого полиса [7. Rep. III 414e-15c].
В результате встает проблема эпистемического доверия экспертам и обоснование эпистемического авторитета в целом. Рассмотрим общие основания знания с чьих-то слов, или свидетельского знания (testimonial knowledge).
Раздел 2
Экспертное знание является разновидностью более широкого концепта - свидетельского знания (testimonial knowledge). Точный и дословный перевод понятия «testimony» и производных от этого термина понятий «testimonial evidence», «testimonial knowledge», сложившихся в англоязычной практике, на русский язык затруднителен, поскольку отсутствует слово, имеющее точно такой же семантический ряд и позволяющее унифицированное употребление этого термина и его производных. К. Карпов при переводе статьи Дж. Греко предложил термин «свидетельские данные» для перевода testimonial evidence, «свидетельство» для testimony [8], что можно понимать по аналогии со свидетельскими показаниями очевидца в суде. Русское слово «свидетельство» охватывает семантику обоих англоязычных терминов - testimony и evidence, - и таким образом получается неблагозвучная в русском языке тавтология «свидетельское свидетельство». Мы последуем этому варианту перевода.
Свидетельское знание - это знание понаслышке, с чьих-то слов, т.е. со слов очевидца (А. Голдман называет такие свидетельства социальными (см.: [9. P. 14]). Как отмечает Р. Фьюмертон: «Отодвигая в сторону скептические замечания, почти трюизмом представляется тезис, что большая часть наших убеждений основана на свидетельствах других людей» [10. P. 77]. В широком смысле, согласно Фьюмертону, такое свидетельство есть «любое искреннее утверждение одного человека для использования другими людьми... Утверждение может быть устным или письменным, формальным, данным под клятвой или же в контексте повседневного разговора» [10. P. 77]. Важно отметить, что свидетельские данные являются эксплицитным актом, при котором один человек сообщает другому, что положение p истинно, поскольку существуют и другие, неосознанные или невольные способы трансляции информации. Л. Загзебски понимает свидетельство как один из видов эпистемического авторитета среди других, при котором эпистемический авторитет может указывать на то, что он верит (или мы можем считывать его веру), что р истинно не с помощью прямого утверждения, но через поведение или определенный поступок [11. P. 131]. Получается, что свидетельские данные являются убедительным аргументом в пользу истинности некоторого положения p, поскольку нам об этом прямо сообщает информант.
Существует два основных подхода к свидетельским данным среди исследователей: редуктивный и анти-редуктивный [12. P. 66-68]. Редукционисты (позиция восходит к Юму, сегодня представлена Э.Фрикер) полагают, что свидетельские данные могут тогда считаться знанием, если они основаны на индуктивном или эмпирическом свидетельстве, составляющем ядро его достоверности. В случае отсутствия индуктивного свидетельства свидетельские данные не будут достойными доверия и не будут считаться знанием.
Анти-редукционисты (позиция восходит к Т. Риду, сегодня представлена Л. Загзебски, Т. Коуди) полагают, что свидетельство не должно сводиться к индуктивным свидетельствам и является самостоятельным источником познания, поскольку оно обоснованно в силу доверия словам персоны, сообщающей нам сведения. Голдман и Бланшар отмечают:«Анти-рудукционисты считают, что свидетельские данные сами являются базовым источником обоснования. Неважно, как мало позитивных свидетельств о надежности и искренности конкретного информанта или всех людей в целом имеет реципиент, он prima facie оправдан в своем доверии к информанту» [13].
Доверие другим людям и убежденность в их искренности делает свидетельские данные надежным, обоснованным источником знания: «Говоря точнее, обоснование с чьих-то слов укоренено в том факте, что информант берет на себя ответственность за истину его утверждения и приглашает слушателя доверять ему» ([13], мы опустили упоминания других авторов в тексте). Хотя множество сциентистски настроенных философов предпочтут первую альтернативу как очевидную, с точки зрения эпистемологии ситуация не представляется однозначной. Антиредукционизм как теоретическая позиция был разработан на том основании, что силу свидетельских данных составляет именно доверие к информанту, а не содержание этого свидетельства, и поэтому свидетельство является существенным основанием знания такого рода. Как в другой работе отмечает А. Голдман, сторонники такой интерпретации «принимают такого рода позицию отчасти в силу очевидной [эпистемологической] безнадежности редукционистской или индуктивистской альтернатив. Ни дети, ни взрослые, по-видимому, не располагают достаточным количеством свидетельств на основании их личных восприятий или памяти для того, чтобы сделать убедительным индуктивный вывод к надежности свидетельских данных» [14. P. 111].