В оптике фукольдианского анализа организации существуют в ситуациях, где власть отправляется и сосредотачивается циклически, более или менее сложным образом. Питер Флеминг и Андре Спайсер обращают внимание главным образом на манипуля- тивную функцию (опосредованную дискурсом власти) и «власть субъективации», которая покоится на техниках себя («просто будь собой») [Fleming, Spicer 2007: 17-27]. Власть субъективации производится самими подчиненными через практики себя и менеджери- альные процедуры ранжирования, с помощью которых работники начинают определять себя и свое место в структуре [Townley 1993; Barker 1993; Brockling 2016: 20-40].
Схема 1. В нижней части схемы изображены техники власти, а в верхней -- способы, через которые они выражаются.
Scheme 1. The lower part of the diagram shows the power techniques, and the upper part shows the ways in which they are expressed.
Абстрагируясь от организаций как ключевого «нерва» производительной активности современного общества, итальянские автономисты предлагают альтернативную логику, в которой субъективация и прекаризация работают вместе на производство стоимости. Антонио Конти и его соавторы выдвигают довольно важное предположение, согласно которому «изобретательная сила» (invention-power) нематериального труда, будучи одно-временно производительной силой когнитивного капитализма, в условиях систематической прекаризации форм жизни является также и «стратегией выживания». Короче говоря, гибкость, нестабильность и прекарные стратегии занятости не просто являются внешним условием или рамкой для нематериального производства, но включены в сам процесс труда в качестве производительной силы, заключенной в данной форме производственных отношений, необходимых для воспроизведения форм жизни и живого труда. Я полагаю, речь идет именно об этом, когда авторы упомянутой выше работы говорят о «возможной организации коллективного процесса само-валоризации прекарных работников» [Conti et al. 2007: 84].
Таким образом, в этом сценарии «биовласть», нацеленная на воспроизводство жизни как «живого капитала», оторвана от биополитики производства структур и отправляется на субъективном 72 уровне.
Критические замечания
Несколько замечаний позволят прояснить мою скептическую позицию в отношении описанных гипотез и встроить в дискуссию собственное рассуждение.
Во-первых, следует оспорить представление об этих инфраструктурах или организациях, где производится знание, как центрах процессинга информации -- информации дистиллированной, ценностно нейтральной и независимой от разного рода индуцированных средой искажений. В общем виде подобная теоретическая установка служит сильным допущением и принимается как социологами сетей, так и в анализе Бенклером сравнительных преимуществ децентрализованного peer-to-peer производства знания, на который в большей степени опирается Мулье Бутан. Поэтому решением в обоих случаях будет проектирование коммуникативной среды так, чтобы избежать потерь/ искажения информации, либо обеспечить ее свободное обращение по узлам сети. Однако если менеджмент информационных систем в деперсонифицированных цифровых peer-to-peer сетях в принципе является достижимой целью, то в случае непосредственного взаимодействия между акторами вряд ли возможно отделить информацию от социальных позиций ее отправителей и получателей.
Информация уже несет в себе отпечаток диспозиций власти, и поэтому Фуко и наследующая ему традиция признают возможность коммуникативной власти: «Отношения коммуникации имеют в виду целенаправленную деятельность (пусть даже всего лишь правильное использование означающих элементов) и, на основании одного лишь факта, что они видоизменяют информационное поле партнеров, они индуцируют последствия власти» [Фуко 2006: 177]. Хотя Мулье Бутан и допускает [Moulier Boutang 2011: 71] вероятные асимметрии в сетях, которые могут запустить процессы вертикальной интеграции, этот факт не релевантен для его анализа. В следующем разделе я постараюсь показать, какую роль эти асимметрии могут играть в процессе организации труда и производства в целом.
Во-вторых, насколько я могу судить, реальные организационные структуры и процессы в них, которые могут быть реконструированы и приведены в соответствие друг другу посредством тщательного эмпирического описания, в одних случаях подменяются нормативной теорией организаций, а в других -- не учитываются в теоретических построениях. Так, в сценарии сетевого производства, вероятно, недооценена степень, в которой описанные представителями этого подхода организационные формы в своей гибкости приблизились к модели рынка, а субъект труда в своей атомизации и разукорененности (disembededness)--к Гоббсовому естественному состоянию [Conti et al. 2007: 84], где взаимодействия между агентами все менее детерминируются структурой и все более похожи на случайные сделки (arm-length), чей характер не регламентирован. Иначе говоря, в условиях крайней подвижности внутренних и внешних границ фирмы, гибкости индивидуальных траекторий, растущей атомизации и прекаризации как формы жизни существенно снижается координирующий потенциал кооперации, доверия, реци- прокности. В общем ощутимо падает действенность всей системы социальных регулятивов, которые в сетях призваны снижать уровень неопределенности и оппортунизма [Грановеттер 2002] и повышать их производительность.
В-третьих, полагаясь на силу спонтанной кооперации в сетях или автономную работу субъекта, который изобретает стратегии выживания и подчинения, теоретики когнитивного капитализма практически целиком выводят функции принудительного вмешательства и контроля за рамки анализа современного трудового процесса, что представляется мне самым сильным искажением имеющихся эмпирических свидетельств. Если бы интеграция производства в столь высокой мере зависела от самих работников или осуществлялась посредством мягкой дискурсивной власти [Lecler- cq-Vandelannoitte 2011], то вряд ли бы мы стали свидетелями активного внедрения разносторонних программных средств контроля труда (см. обзоры эмпирических работ на эту тему [Ajunwa, Crawford, Schultz 2017; Mateescu, Nguyen 2019a; Mateescu, Nguyen 2019b]). Согласно другой точке зрения на эту проблему, процесс субъекти- вации связан с нормализующей властью, которая побуждает ра-ботников самостоятельно «контролировать время и вовлеченность в процесс труда», пребывая в бесконечном проекте самосовершенствования, само-преобразования и мобилизации в целях производства, однако здесь возникает весьма очевидное возражение, которое уже было красноречиво высказано Бернаром Польрэ: «Не чревата ли конфликтами та ситуация, где знание, мобилизации и приращения которого от него ожидают и требуют, отнюдь не способствует развитию личности и ее автономии, а его форма и содержание полностью предписаны?» [Польрэ 2007: 106]. Дело в том, что креативность рабочих, их лень или неординарные, развитые в кооперации навыки обхода предписаний, методы уклонения от правил являются, как это было у Лаццарато, главным источником их изобретательности, которая и подлежит валоризации. Если представить себе, что субъективность рабочего теперь полностью совпадает с рациональностью капитала, нужно заново задаться вопросом об условиях про- 74 изводства живого знания.
Далее я постараюсь в самых общих чертах развить альтернативный тезис о том, что не сетевая кооперация и не субъективация, а принудительное вмешательство в действия агентов производства и контроль по-прежнему являются едва ли не самым эффективным способом организации нематериального труда и его валоризации. Теоретики когнитивного капитализма точны в описании трансформации труда и природы стоимости, кроме того, им удалось незамедлительно диагностировать противоречия, присущие данной экономической модели, но я не могу согласиться с тем специфическим для операистской традиции видением центральной роли рабочих, захватывающих автономию от капитала, который вынужден лишь реагировать на общественные изменения. Дело в том, что знание в качестве производительной силы общества вовсе не уравнивает агентов его производства и распределения, как и не оставляет капитал жить «паразитической» жизнью за пределами производства. Напротив, неопределенность, присущая нематериальному производству знания, мобилизует капитал к поискам удовлетворительного решения. Одним из таких решений является расширение зоны принудительного вмешательства и контроля в процесс труда в организациях, который позволяет удерживать управляемую автономию работников и приводить ее в соответствие с требованием валоризации.
Акцент на принуждении, разумеется, существенно ограничивает теоретический потенциал тезиса об автономии труда и добровольной кооперации производителей знания, но в моем представлении эти явления тесно переплетаются внутри цепочек рутинной организации труда, в которой есть место и для управляемой автономии, и для зачастую вынужденной кооперации, в которой производится неявное знание. Сложно не согласиться с тем, что успех когнитивного капитализма во многом будет зависеть от того, насколько капиталу удастся адаптировать аппараты захвата труда и валоризации к изменяющимся экономическим условиям и требованиям производства. Но это утверждение становится полностью осмысленным и обоснованным лишь тогда, когда оно обретает применимость к анализу зачастую не менее изобретательных практик менеджмента, ориентированного прежде всего на создание предпосылок к тому, чтобы функции производства и захвата выполнялись при заданных рынком условиях и требованиях сохранения производительности.
Ситуация слабого институционального регулирования, слабой структурной обусловленности действий акторов, высокой подвижности внутренних и внешних границ фирмы и неопределенности -- то, что запускает альтернативную модель адаптации фирм, -- неотейлоризм, основанный на широком использовании функций контроля и принуждения.
Я сформулирую ряд предварительных теоретических заключений, на которых основана моя гипотеза.
1. Чем выше степень экономической/организационной гибкости фирм и агентов, тем ближе описанная модель к модели рыночной координации, в которой независимые стороны вступают в отношения обмена, а не к модели сетевой кооперации.
2. Чем более действия автономных агентов в рамках производственных циклов продиктованы рынком, тем выше уровень неопределенности и связанных с этим издержек.
3. Чем выше степень неопределенности, обусловленной слабостью социальных или институциональных механизмов, способствующих ее снижению, тем выше вероятность применения инструментов принудительного вмешательства и контроля.
4. Чем выше уровень принудительного вмешательства, тем выше издержки регулирования и администрирования и тем более вероятно использование и расширение технологических средств контроля труда.
Как контроль и принуждение встраиваются в современную организацию труда?
Для обозначения эпизодов вмешательства на уровне организации труда я использую термин «принуждение» в значении, определяемом политической теорией как вероятность заставить человека совершить действие, которое в противном случае тот не стал бы совершать [Dahl 1957]. Принуждение может выражаться в технических, коммуникативных, но всегда наблюдаемых эпизодах, фиксируемых в речи, рабочей переписке, на регулярных плановых совещаниях, либо проявляться в рутинных действиях контроля, учета и оценки труда. Описанное выше принудительное вмешательство является частным случаем более общего термина «контроль», под которым в этой работе будет пониматься всякое преднамеренное вмешательство в действия агентов с целью ухудшения ситуации выбора агентом посредством изменения диапазона доступных ему опций, вменения санкций за эти выборы и/или возможностью произвольно управлять тем, какие результаты должны следовать из тех или иных опций выбора [Петтит 2016: 110]. Моя гипотеза состоит в том, что процесс нематериального производства в современных технологических и интенсивно производящих знание (knowledgeintensive services) фирмах, отмеченных растущей прекаризацией и гибкостью, на самом деле трещит по швам. С тех пор как Рональд Коуз [2007] опубликовал «Природу фирмы» , положив начало исследованиям в новой институциональной экономике, для нас не новость, что ценовая координация на открытом рынке не справляется с растущей сложностью производства. Новым здесь является то, что, если условие структурной неопределенности (дерегуляции рынков, прекаризации агентов и растущей гибкости фирм) является необходимым в нематериальном производстве стоимости, модель рынка, где автономные агенты независимо друг от друга принимают решения, не может быть заменена иерархией, как предлагали неоинституционалисты. Более того, эта неопределенность лишь усиливается внешним давлением со стороны конкуренции и цен, волатильного спроса на продукцию, которые в конечном итоге приводят к сильному удорожанию контрактов, закрепляющих обязательства сторон. Таким образом, система контроля в современных организациях служит инструментом снижения этой неопределенности, одновременно сохраняя гибкость и осцилляцию процессов как внутри фирм, так и на их периферии. Помимо того что принудительное вмешательство предположительно способно лучше рынка справляться с ростом структурной неопределенности, приведенной в движение самими рыночными завоеваниями последних 30 лет, оно лучше отвечает и потребностям процесса труда, и его валоризации. Теория когнитивного капитализма диагностировала более высокий уровень обобществления производства, чем это было в фордистском промышленном капитализме, но при этом полно-стью проигнорировала тот факт, что такое же усложнение и обобществление производства в свое время привело к тейлоризму как функции синхронизации и координации труда. Уже в 1990-х годах применительно к дискуссии о распространении гибкой специализации производства и японских моделей менеджмента рабочих команд в Европе и США исследователи в рамках теории трудового процесса видели в этом тенденцию к тейлоризации в условиях гибкости [Elger, Fairbrother 1992; Garrahan, Stewart 1992]. Я не вижу причин, по которым современные менеджериальные парадигмы гибкой разработки, специально созданные для управления производством знания (Agile, Scrum), не могут быть проанализированы в аналогичном ключе. В конечном итоге задача менеджмента всегда заключалась в том, чтобы привести в соответствие процессы труда и валоризации, и с точки зрения теории трудового процесса, в противоречиях когнитивного капитализма или постфордизма действительно нет ничего нового. Британский социолог труда Джемми Гоф объясняет возвращение тейлоризма как формы организации производственных отношений в экономике знаний тем, что «основные характеристики трудового процесса остаются неизменными: все возрастающая замена “мертвого труда” живым и все возрастающее обобществление производственного процесса с целью повышения производительности труда» [Gough 1992: 35]. Характеристики процесса остаются неизменными.
Производительность труда--еще одна ключевая область анализа, которая была слабо затронута в работах по теории когнитивного капитализма. Важным следствием имматериализации труда является то, что его производительность больше нельзя сколько-нибудь существенно увеличить только за счет инвестиций в совершенство-вание материальных средств производства.
Если воспроизводство капитала посредством инвестирования в материальные средства производства оказывается под большим вопросом, то в условиях кризиса или возросшего конкурентного давления фирмы вынуждены интенсифицировать труд не только качественно [Thompson 2010], но и количественно, удлиняя продолжительность рабочего дня и увеличивая объем операций. Перспектива развертывания стратегий присвоения абсолютной прибавочной стоимости (вместо относительной в капиталоемких индустриях) означает не только интенсификацию труда, ускорение его ритма, но потерю автономии и снижение стоимости труда в реальном выражении [Gough 2012]. Поэтому новый режим 78 тейлористского контроля будет изобретать способы фрагментации процесса труда, которые позволят более гибко и в то же время непрерывно использовать квалифицированную рабочую силу, параллельно снижая зависимость от специфических навыков работников. В таком случае одним из главных активов компании может стать способ организации живого труда, а не живой труд как таковой.
Случай гибкой разработки: «Agile» Фредерика Тейлора?
В качестве краткой иллюстрации моих тезисов я опишу принципы работы Agile-менеджмента. Согласно основной версии, методология Agile и родственный ей метод Scrum уходят корнями в японский менеджмент. Началом истории Agile стала статья Хиротаки Такеути и Икудзиро Нонака [Takeuchi, Nonaka 1986], опубликованная в 1986 году на страницах журнала Harvard Business Review. Авторы заложили основу гибкой модели менеджмента, которая впоследствии была взята на вооружение и растиражирована американским программистом и бывшим военным летчиком Джеффом Сазерлендом.
В этой небольшой, всего на несколько страниц статье, 14 раз употребляются слова с корнем flexible и еще 10 раз -- с корнем speed; в буквальном смысле в этих двух словах и заключен главный императив гибкой разработки, как ее еще называют. Основные принципы изложены в шести тезисах, которые я перечислю, но не буду на них подробно останавливаться: компактные и самоорганизующиеся команды, встроенная нестабильность (built-in instability), параллельные, а не последовательные фазы реализации отдельных модулей проекта, «тонкий контроль» , многоуровневое и мультифункцио- нальное обучение (multilearning), обучение между командами.