Когнитивный капитализм вступает в фазу экономики ренты, когда доход извлекается главным образом не посредством прямых инвестиций капитала в средства производства, в процесс производства как таковой, но из живого труда, по отношению к которому капитал является внешним [Vercellone 2010]. На современных рынках описанная тенденция воплощается в «инновационной ренте», монопольной ренте за пользование цифровой инфраструктурой [Bev- erungen et al. 2015; Bohm, Land 2012], технологической, когнитивной или финансовой ренте, которые по понятным причинам ограничивают доступ к знанию как к общественному благу или делают его дорогим [Corsani 2013: 32-35]. По мере роста темпов приватизации знания и инфраструктур для его общественного производства общественная ценность этого знания убывает, а с ней и ценность для рынка капитала [Vercellone 2013; 2007].
Наряду с этой проблемой эффективность цикла воспроизводства капитала дополнительно сдерживается следующей тенденцией: присвоение инновационной ренты требует институциональных условий, или аппаратов, согласующих общественное производство знания с процессом накопления капитала, тогда как развитие этого знания зависит от результатов общественного же присвоения этой ренты [Miguez, Sztulwark 2013: 40-41]. Проще говоря, огораживание угрожает «сломать» инфраструктуру, необходимую для кооперации и производства знания, или увеличить издержки воспроизводства и распространения знания до такой степени, что эти инфраструктуры перестанут быть производительными в терминах производства стоимости (т. е. рискуют оказаться «недосоциализированными»). Неизбежно социальный характер знания в когнитивном капитализме выводит процесс обобществления производства на новый уровень. Поэтому от социальной организации производства капитализм переходит к производству социальной организации, которая в экономике знаний служит основным источником стоимости.
О материальных способах организации нематериального труда: по-прежнему ли нужны организации?
Если гипотеза когнитивного капитализма верна и способность агентов к коммуникации и спонтанной кооперации становится основной производительной силой капитализма, то трудом является любая социальная деятельность, в рамках которой в принципе может быть произведена стоимость, что приводит к мутации аппаратов захвата продуктов труда [Beverungen et al. 2015; Bohm, Land 2012]. Из этого также следует, что традиционные производственные институты капитализма (фирмы, фабрики и даже их современная реинкарнация «бережливые платформы») теряют монополию на захват труда и его продуктов. Иными словами (в этом, на мой взгляд, состоит тезис автономистов), нематериальный труд ускользает
от организаций и бизнес-моделей фордизма, заставляя капитализм изобретать новые способы захвата труда и валоризации без прямого вмешательства в процесс. Приблизительно с конца 1980-х годов проблема адаптации институтов капитализма к новым условиям стала одной из центральных тем в исследованиях организаций и, разумеется, в исследованиях по менеджменту. Постструктуралистские теории организаций [Hassard, Cox 2013; Jones, Munro 2005], их делезианская версия [Linstead, Thanem 2007], менеджериальные теории управления знанием [Bohm 2006: 71-103; Nonaka 1994], теория сетевой кооперации внутри [Powell 1990] и между гибкими производственными системами [Gilson, Sabel, Scott 2009] -- вот очень неполный список концепций, которые отвечали либо на вопрос о том, как устроена организация труда и производства в новой экономике знаний, либо о том, как она должна быть устроена. Не претендуя на открытия в этой области, теория когнитивного капитализма предлагает два сценария организации труда, каждый из которых, как мне представляется, призван сдерживать динамику присущих ему противоречий. Для удобства обозначения можно сказать, что первый сценарий отражает «структуралистский» взгляд на вопрос, а второй -- «постструктуралистский». «Структуралистская» версия 65 заботится о композиции такой структуры производства знания, которая являлась бы одновременно производительной и управляемой. Постструктуралистская модель констатирует слабую структурную обусловленность действий агентов и выводит на передний план фигуру субъекта в качестве основной единицы производства в когнитивном капитализме.
Сценарий 1. Сетевая структура организации производства
Сейчас вряд ли кто-то будет спорить с тем, что нематериальные формы труда и производства глубоко пустили корни в самое основание экономики, и несмотря на это, концепция когнитивного капитализма все еще остается лишь сильной гипотезой. Возможно, ей остро не хватает доказательной базы, необходимого обоснования для теоретических спекуляций. В ответ на подобную критику Мулье Бутан напоминает читателю, что гений Маркса, в частности, и заключался в том, что ему удалось рассмотреть в фабриках Манчестера (где на тот момент работало не более 250 тыс. человек) очертания будущего промышленного капитализма1. После того как авторы концепции когнитивного капитализма единодушно констатировали неспособность традиционных для фордизма структур производства захватывать нематериальный труд и эффективно присваивать его результат, теория стала двигаться в направлении анализа производства будущего -- производства за пределами организаций [Cote, Pybus 2007; Conti et al. 2007]. В книге Мулье Бутана вопросу организации труда посвящена лишь одна небольшая глава под названием «Разделение труда: не рынки и не иерархии, но цифровая сеть» [Moulier Boutang 2011: 61]. В этом месте теория когнитивного капитализма, развившаяся в качестве критики экономического мейнстрима и концепции экономики знаний, удивительно легко соглашается с мейнстримом организационной теории. Хотя Мулье Бутан и не дает прямых ссылок, самое поверхностное знакомство с теорией организаций позволяет без труда определить исходный пункт его рассуждений -- это классическая статья одного из крупнейших современных представителей школы сетевого анализа Уолтера Пауэлла [Powell 1990] под названием «Ни рынок, ни иерархия: сетевые формы организации» («Neither Market Nor Hierarchy: Network Forms of Organization»). В ней Пауэлл критикует взгляды новой институциональной экономики на природу режимов 66 экономической координации и ставит под вопрос базовую для этой традиции дихотомию рынков/иерархий [Williamson 1973]. Предложенная им модель сетевой организации успешно встроилась в актуальную на тот момент дискуссию о менеджменте в сфере производства технологических инноваций [Powell et al. 1996; Saxenian 1994], знания [Powell, Snellman 2004] и в теорию гибкой специализации производства [Sabel, Zeitlin 1985; Gilson et al. 2009]. Обращаясь к классическим работам по антропологии дарообмена, исследованиям хайтек- кластеров США и ремесленных производств Третьей Италии, Пауэлл формулирует свой главный тезис--в организациях-сетях ключевым механизмом координации агентов производства является реци- прокность. Регулярные реципрокные связи со специфическими для социальной интеграции механизмами координации (статусная организация, взаимозависимость агентов, доверие, обязательство) обеспечивают связность функций как внутри организаций, так и между ними. Согласно Пауэллу, информация в сетях перемещается свободнее, чем в иерархически интегрированных организациях, и в то же время является более «насыщенной» (thicker), если сравнивать с координацией на открытом рынке [Powell 1990: 304].
Пауэлл формулирует общие для большинства сетевых организаций характеристики, которые я нахожу важными для дискуссии о нематериальном труде.
1. Сетевая кооперация в качестве эффективной формы соглашения способна быть устойчивой на протяжении длительного времени.
2. Сети создают стимулы для обучения и распространения информации, позволяя идеям быстро трансформироваться в действие.
3. Свойство открытости (open-ended quality) сетей наиболее полезно тогда, когда среда характеризуется неопределенностью, а ресурсы разнообразны.
4. Сети располагают крайне подходящими инструментами для использования и совершенствования таких нематериальных активов, как неявное знание или технологические инновации [Ibid.: 322].
На мой взгляд, ключевым для последующей рецепции идей Уолтера Пауэлла является высказанное им предположение о том, что сетевая форма организации: a) имеет преимущество над другими формами координации (рынки/иерархии) в производстве инноваций [Powell et al. 1996; Podolny, Page 1998 ]; b) в таком своем качестве уже является естественным результатом адаптации производственных отношений к меняющейся цели производства--созданию креативных идей и инноваций. Сравнительно высокая эффективность горизонтальных сетей для производства знания подтверждалась на примере peer-to-peer производства сложного программного обеспечения и процессинга данных [Benkler 2002], оптимизации логистических процессов [Aoki 1986] и наукоемких производств Японии [Inagami, Whittaker 2005]. Однако осталось ответить на вопрос, как сетевая организация помогает извлекать и присваивать стоимость нематериального труда.
По-прежнему туманной выглядит перспектива подробного эмпирического описания процесса валоризации в сетях на примере работы конкретной организации или «фирмы как сообщества (а то и нескольких сообществ)», а не бесконечно открытого множества структурных единиц, принимающих то или иное участие в цепочке производства стоимости. В текстах теоретиков когнитивного капитализма содержатся некоторые указания на то, как могут выглядеть сетевые структуры и как в их рамках выстраиваются стратегии захвата живого труда. В основном эти примеры связаны с масштабными инфраструктурами цифровых сетей, в которых непрерывно воспроизводится социальная кооперация, но автономисты предполагают, что в ближайшем будущем подобная модель и станет доминирующей формой жизни современных организаций. Кристиан Марацци полагает, что «модель Google» распространится за пределы цифрового окружения, попутно совершенствуясь в захвате позитивных экстерналий: «В отличие от материальной системы машин (типичной для фордизма), новый постоянный капитал, помимо информационно-коммуникационных технологий состоит из совокупности нематериальных организационных систем, которые высасывают прибавочную стоимость, преследуя граждан-рабочих в каждый момент их жизни, удлиняя и интенсифицируя рабочий день и время живого труда <...> модель Google, как и “модель Тойота" 30 лет назад, следует понимать правильно -- как новый способ производства товаров и услуг в эпоху биокапитализма» [курсив мой--ДХ] [Marazzi 2011: 55].
В описанном сценарии предполагается, что модель «рекламных 68 платформ», которые стремятся максимизировать число наших контактов и размер социальных сетей с целью повышения производительности кооперации и ее последующей валоризации, будет последовательно переноситься в пока еще не-цифровые области социального взаимодействия. И Марацци, и Мулье Бутан полагают, что динамика этого процесса связана с биовластью1, которая в качестве новой политической экономии2 создает необходимые для нематериального производства свободные сетевые структуры, переплетающиеся и непрерывно взаимодействующие посредством морфологического сходства и совместимости интерфейсов (интероперабельности) [Moulier Boutang 2011: 66; Cote, Pybus 2007: 91-94]. Таким образом, согласно этой версии когнитивного капитализма, организация нематериального труда выстраивается вокруг аппаратов, которые имеют тенденцию к захвату3, либо созданию автономных и в отдельных случаях противостоящих4 логике капитала социальных сетей.
Сценарий 2. Анархия рынка, само-воспроизводство субъекта
Альтернативный сценарий указывает на слабость структурных ре- гулятивов и адаптируется к растущей прекаризации труда. Вопрос поддержания автономии в принципе снимается с повестки, потому что автономия -- это не выбор, а принцип неолиберальной практики управления и форма жизни.
Каждый отдельно взятый агент экономических отношений в условиях когнитивного капитализма в буквальном смысле сам себя делает элементом производства, самостоятельно производит стоимость и воспроизводит свою способность к умножению живого капитала, пользуясь данной ему рынком автономией. Кардинальное отличие этой системы от ранее описанной заключается в том, что политическая экономия роста отныне (во всяком случае в теории) является прерогативой индивида или частных фирм, свободных от внешнего институционального принуждения и каких бы то ни было гарантий. Не структуры, но «неомо- надологическая кооперация» управляет экономическими отношениями, «даже на фабриках, этой колыбели дисциплинарных техник, организация труда отныне опирается на логику события, сцепление различий и повторений. И это радикальное изменение» [Лаццарато 2007: 174]. Вот как пишет об этом Андре Горц: «Никакая институция не может за индивида выполнить работу обучения, овладения навыками и становления. Субъект никогда не задан социально, он, пользуясь выражением Мориса Мерло-Понти относительно сознания, -- существо, которое задает само себя и которое должно сделаться тем, что оно есть. Никто не может ни освободить его от этой обязанности, ни принудить к ней [курсив мой. -- ДХ]» [Горц 2010: 28].
Приведенная выше цитата из текста Горца («существо, которое должно сделаться тем, что оно есть») поможет разобраться с тем, как же осуществляется экономическая и, если хотите, проектная логика нематериального труда в условиях рыночной анархии: каким бы нестабильным и непредсказуемым процесс такого труда ни был, но в саму эту неопределенность уже встроены механизмы организации производства стоимости, где субъект непрерывно изобретает способы укрощения неопределенности и «решения проблем». В цитате Мерло-Понти, которую очень точно приводит
Горц, содержится неявная отсылка к процессу, который Мишель Фуко называл субъективацией [Фуко 2006: 161-190]. Далее через обращение к работам Фуко я постараюсь реконструировать схему организации процесса валоризации, которая могла бы работать в «постструктуралистском» сценарии и при этом имела прямое отношение к уже существующим эмпирическим исследованиям в духе фукольдианских исследований организаций [Raffnsoe et al. 2019; Barratt 2008].
Если попытаться вслед за Делезом выстроить аргумент Фуко в последовательной исторической логике, то необходимо говорить о переходе практик власти и организации от дисциплинарных режимов изоляции к контролю [Делез 2004], который стал ответом на кризис управления институтов модерна, опиравшихся на систему уголовного права и полицейскую регламентацию индивидуальных траекторий и эпизодов девиации [Фуко 2002: 319-323]. Некогда делегированная модерным институтам власть-право рационально «распоряжаться людьми и имуществом» опиралась в основном на техники дисциплины, однако уже в конце 1970-х годов в одном из интервью Фуко отмечал [Фуко 2002: 320] надвигающийся «кризис 70 дисциплины», который должен привести к смене парадигмы власти над людьми, которые «дисциплине не поддаются». Делез писал, что этот кризис будет разрешен в переходе от дисциплинарных обществ к «обществам контроля». Но как именно должен был осуществляться этот контроль?
Помыслить образ «общества без дисциплины» -- амбициозная задача, наблюдая за решением которой, можно снова обнаружить, как смыкаются практики производства знания и отправления власти, но уже в условиях, отмеченных сокращением амплитуды этой власти. Ответ на вопрос о реализации принципа власти в отсутствие легитимных инструментов дисциплинарного ограничения девиаций в поведении индивидов Фуко ищет [Фуко 2006; Фуко 2007] в самом субъекте властных отношений, акцентируя внимание на той работе и власти, которую субъект осуществляет над самим собой. Такие техники власти он называл техниками себя. Наряду с дисциплиной и техниками себя Фуко выделял «техники производства»” и «техники сигнификации», которым была атрибутирована вспомогательная (если придерживаться представления о линейной истории изменения техник власти) роль в ансамбле практик. В несколько гротескном виде актуальный режим отправления власти можно представить как точку, располагающуюся вдоль континуума, образованного «техниками себя» и «техниками господства» (дисциплины), при условии, что эта точка как минимум до недавних пор постепенно и по сложной траектории удалялась от полюса дисциплины (схема 1).