С. продолжает медленное, спокойное разоблачение всех своих идеальных личностных качеств, начиная с того, что он называет своим хобби, где было чётко выражено его желание. Он описывает своё увлечение так: "Записать свои рассуждения и найти надежного друга, который бы их читал и оценивал, вместо того, чтобы слышать в ответ, что всё это чушь". Эта пьеса, приводящая в движение законы любви, была уже поставлена в семейном кругу, по крайней мере, кульминационная сцена. Отец, находящий общий язык со всеми, держится на расстоянии от семейных стычек. Он раз и навсегда уже решил проблему желания материнского Другого, характеризуя ее словами "нервный срыв". Прежде чем принять это желанием как Имя-Отца, С. ставит под вопрос другое материнское присутствие в доме - телевизор.
Эта попытка в конце концов терпит полное поражение, он вдребезги разбит, слыша такие слова, как, "плут", "жулик", потому что они относятся к нему. Сначала, С. компенсирует этот провал посредством такого необычного события, которое другие вынуждены отрицать: того факта, что они читают его тетради и находят их настолько важными, что попадают под их влияние.
Прошёл год с тех пор, как Б. получила последнее письмо от С., и с тех пор, как я стал хранителем его записей, когда происходит второе исключительное событие. С. проговаривается, что имеется что-то новое, которое, однако, ему бы лучше мне не рассказывать, из-за боязни, что про него "будут рассказывать такую вещь". Какие-то люди вломились в его дом и скопировали те его записи, которые были сделаны до психоаналитических сеансов. Это не простое явление, но внешнее проявление подсознательных психических процессов. Страх субъективного исчезновения связан с разделением, которое С. пытается избежать, уединяясь дома. Но даже там крадут значимые для него вещи.
С того момента реконструкция осуществляется через воспоминания и сны. Сначала С. приписывает свою боязнь темноты в возрасте четырех лет тому, что его кровать перенесли из спальни родителей в спальню сестры. Там пришлось придвинуть его кровать к стене, потому что пустота, заполненная устрашающей реальностью, была для него источником глубоких страданий. Тогда, вспоминает он, что даже в спальне его родителей ему виделось что-то пугающее; рядом с его постелью было большое зеркало, раму которого вверху украшала страшная голова животного. Рама пугала его, я бы добавил, из-за обрамлённой пустоты, где он никогда не ощущал материнского взгляда.
На следующем сеансе, С. рассказывает мне, что анализ вообще ему не помог, так как с момента разговора с психиатрами и священником, все знают о нём все. Он просит сократить сеансы; в ответ я выдвигаю свои возражения. Я напоминаю ему о том, что он рассказывал мне несколькими сеансами ранее: после больших доз антибиотиков, выписанных врачом его матери из-за мастита, появившегося во время кормления его младшей сестры, та чуть не потеряла слух. Хотя мастит был вызван врачом, который, желая увеличить, "без особой необходимости", выработку грудного молока, прописал ей рыбий жир. Я говорю ему, что глухота его матери и ошибка врача сейчас вновь сплелись воедино, и что я тоже в качестве врача становлюсь к нему глухим.
Когда приходит преходящая связь с Другим, то проявляется непреходящее требование любви. История С. изобилует эпизодами страха и классическими взрывами в поведении, спровоцированными телевизионными сценами. Например, во время программы "Мое слово", ведущая поразила его тем, что находится в отличной форме: он начал бить тарелки и орать, что всё ему надоело. Его семья была перепугана и снова вызвала психиатра.
Позвольте мне подвести итог более важным событиям, имевшим место теперь, на шестом году лечения. После ровного периода, в течение которого С. просил сократить сеансы до одного в неделю, новая волна агрессии обновила его интерес к своему дискурсу. "Психиатры думали, что они понимали мои проблемы сразу, и даже психолог (то есть автор) утверждает, что всё объясняется проблемой пубертатного периода".
Когда я выражаю удивление, он продолжает: "Всё началось до письма, когда мне было около пятнадцати лет, когда у меня в первый раз случилась эякуляция. Потом я начал мастурбировать, я помню тот первый раз: я нарисовал лицо и, может быть, также грудь женщины с полотенцем на голове. Потом я научился рисовать обнажённых женщин, без всякой модели … то есть без женщины-натурщицы." Время от времени он собирал все эти рисунки и выбрасывал их в долине, но "не на красивую пологую стороны долины, где мы обычно гуляли с мамой, а на верхнюю сторону, где что-то вроде болота".
Он сейчас понимает, что уже тогда находился под наблюдением, еще до того как написал Б. своё первое письмо, но, как он говорит, " всё, что я пережил в течение тех лет, не имеет больше никакого смысла". Он говорит, что всё, что он делал в начальной школе, он делал сам, но в средней школе он уже не верил, что его отличные оценки отражают его собственные таланты.
Он вспоминает, что, будучи ребёнком, для забавы надел туфли матери, и потом это стало навязчивой идеей, он мечтал о том, чтобы открыть материнский комод и надеть её туфли. "Я не подозревал, что это было извращение, потому что тогда я ещё не был сексуально развит". Он бы хотел вступить в любовную связь с Б. (эмоции захватывают его), но он боится, что она выше ростом, что у неё сын и вообще уже есть другой мужчина. В любом случае, он ничего не может сделать. Почему? "Это не имело отношение к реальности, я просто послал несколько писем, вот и всё".
Бредовая конструкция постепенно во многом потеряет свой вес, до следующего случая, произошедшего к концу второго года лечения. Я был в больнице Рождественским утром, когда получил экстренный вызов. Вся семья С. была там, потому что он грубо на них набросился. С. выглядел подавленным и смущённым. Он рассказал мне, что эти люди на самом деле не были его настоящими родителями и что посредством махинаций, чужие люди заменили ему родителей и сестру. Я предложил, чтобы он остался в больничной палате, и обдумал происшедшее. На следующее утро С. почувствовал себя лучше, и мы оба решили, что он может идти домой.
Позже он рассказал мне, что до случая с письмами к Б. был ещё более серьёзный инцидент, и он даже пытался покончить с собой. За последние месяцы его пенис изменил форму - свидетельство того, что он имел сексуальные акты во сне. Он боялся огорчить свою семью и этих всезнаек (психологов). Он никогда до этого не чувствовал столь агрессивный импульс. Реконструкция его сексуального опыта охватывает длинный период, перемежаемый личными событиями и встречами: он жалуется, что его жизнь сводится к поездкам на машине - на работу или с работы или в свободное время. Во время одного из приступов гнева, он рассказывает мне: "Я думаю, что когда я наберусь смелости, то подам заявление в суд."
Несколько лет назад, С. находил сексуальную стимуляцию в ношении одежды матери. Потом он стал смотреть порнографические видеофильмы с участием трансвеститов. Иногда он мечтает о девушке, которая ему нравилась в средней школе. Ему постоянно снится обнадеживающий сон: С. в солдатском бараке и хочет пойти в газетный киоск, чтобы купить свой любимый порнографический журнал. Ему нравится военная жизнь и оружие.
Между тем, стиль его дискурса значительно изменился. Он теперь свободен от двусмысленных и иносказательных фраз. У него хорошее поведение, и на каждый сеанс он приходит с ясным видением тех проблем и размышлений, которые собирается изложить. Его астма часто возвращается. Он очень беспокоится о своей работе, так как заказов немного, а у него нет настроения их выполнять. Он также расстроен тем, что его семье дают низкую оценку, и он боится, что люди, с которыми встречается его сестра, о ней плохого мнения и смеются над ней.
Он мечтает сходить в бар с Б. и понимает, что надоест ей своими разговорами. Он чувствует, что Б. - это лишь временное решение проблемы его желания любви. Он выдвигает мысль, что вся реальность создана из четырёх измерений, но считает невозможным чётко выразить отношения между ними. Там, где он когда-то искал признания собственных способностей, сейчас он хочет открыть что-то новое.
Он вспоминает сон: "Я вижу огромную конструкцию, по которой текут воды подземной реки. Я иду вдоль подземных туннелей со своим отцом. Ему нужно проверить, возгорается ли кислота, он льёт её на землю, но когда он это делает, приходят другие люди. Он боится, что его обвинят в поджоге, но вместо этого, они ощущают запах и, возможно, даже моют тротуар. Тут подходит его бывший одноклассник, недавно закончивший факультет электронной инженерии, и начинает работать с панелью управления, повторяя: "эй, вы чувствуете, что чем-то пахнет?"
С. ассоциирует эту огромную конструкцию со своей манией величия, а одноклассника - со своей завистью по поводу того, что он сам не закончил университет, но его попытка интерпретации скоро иссякает, так как она основана на последовательной классификации отдельных элементов, препятствующей любому процессу.
Он добавляет, с неохотой, о своём подозрении, что я считаю, будто "часть моей личности склонна к делирию," и он не знает, как доказать мне, что он не лжёт. Например, что на самом деле существует машина, которая читает его мысли, что есть организация, борющаяся за благосостояние человечества и контролирующая каждого, в которой он занимает видное положение, и что Б. на самом деле беременна ("честное слово, это было бы легко проверить …"). Когда я говорю, что делирий не то же самое, что ложь, а нечто противоположное, он выглядит удивленным.
С. все более мечтает (или фантазирует), в то время как я ассоциирую. Я редко рассказываю ему о своих ассоциациях, хотя он знает, что я говорю о нём с другими, а также пишу о нём. Это, само по себе, воздействует на него. Свои первые два убеждения (машина, читающая мысли; организация, борющаяся за благосостояние человечества) он считает истинными, даже если называет их ex-isting (экс-существующие). В отношении беременности Б. я узнаю современную, технологическую версию "дамы-защиты" Данте ("дама-защита" из "Вита Нова" - женщина, к которой Данте пылал притворной любовью, чтобы скрыть свои истинные чувства к Беатриче). Я бы квалифицировал всё это, как потерю метафорического языкового умения, выливающегося в структурирование аналогичного дискурса на современной основе.
Замена Имени-Отца развивается в поле другого Другого, а именно радио/телевидения, которые не могут полностью изгнать наслаждение из тела и в корне изменить связь с Другим. Это подтверждается рассказом С. после Рождественских праздников: "Я не пропускал наших сеансов до последней недели (я пришёл снова 6 января), но потом ситуация стала невыносимой. Организация, которая контролирует каждую молекулу, стала такой деспотичной, что я не могу собраться с мыслями. Я слушаю христианскую радиостанцию, но я продолжаю думать об организации и боюсь, что вы не поверите в неё. Я не могу найти никого, с кем поговорить, кроме психоаналитика".
Собеседник-психоаналитик превращает организацию из деспотичной в полезную и безопасную, зная, что С. считает, что я не верю в неё. Это его особый стиль шифровки и дешифровки опыта: цепочка символов появляются большей частью через сны, но также в реальной обыденной жизни.
Однажды он звонит мне потому, что ему нездоровится, и я говорю, что он может прийти ко мне в больницу, вместо того, чтобы ждать следующего сеанса. Он не показывается, и на следующем сеансе говорит, что после телефонного звонка вдруг почувствовал себя лучше. Он был тогда охвачен паникой, потому что некоторые явления появились снова: один из его клиентов использовал выражение "эти фотографии (на которых были образцы для отливки формы) мерзкие ". Потом он слышит по радио Паннеллу, который набрасывается на Сеньи за его вялую компанию по референдуму. Мерзкий и вялый - это означающие, воспринимаемые С. как оскорбительные (даже если они и не были адресованы ему), идущие из подсознания этих людей, которые "задели меня потому, что они знают о моей ненормальности из-за моих писем к Б.". Вернувшись домой, он звонит мне, чтобы сказать, что сейчас успокоился: он понимает, что ему не следует слишком остро реагировать на этих людей, ведь они только горячатся, и что ему приходится платить такую цену - испытывать потрясение, - чтобы получить возможность контролировать свою жизнь, в чём заключается определённое преимущество.
В итоге, кастрация, проявляющаяся в С. в виде двусмысленного языка, вызывает обвинения в его адрес со стороны Другого: "ты психопат, потенциальный преступник". Это происходит в его немногочисленных социальных контактах (сестра, заказчики), по телевидению (серийный убийца из Флоренции и девушка, убивающая проституток, о которой психолог по телевизору говорит как о "раздвоении личности" и т.д.) С. говорит: "У меня тоже раздвоение личности, потому что я втайне мастурбирую, но я думаю, что делать это реже - уже подвиг".
Недавно Б. ушла с телевидения и, хотя идея разделения доходит до него медленно, С. ощущает её отсутствие. Он, тем не менее, полностью осознаёт необходимость постепенно завязывать новые общественные контакты, чтобы найти любовные отношения в реальном мире. Какая замена Имени-Отца поможет ему в этом направлении? Мастерство, с которым он выполняет свою работу, конечно, может способствовать его стабильности. Но когда он чувствует, что переработал, или когда какой-нибудь заказчик недоволен, его охватывает приступ паники.
Только общение с психоаналитиком может ещё гарантировать ему, что Другой примет его несовершенство, не отыгрываясь на нем, то есть, не требуя от него снабжать этого Другого своим jouissance .
Библиография
1. Viganт С. A Case of TV Erotomania// European Journal of Psychoanalysis. 1995-96. № 2. Рp. 39-49.
2. Major R. Lacan avec Derrida: Analyse desistentielle (De l'homme). Mentha, 1991.