Применение теории Лакана в клиническом психоанализе (перевод)
Кротовская Наталия Георгиевна
Кулагина-Ярцева Валентина Сеогеевна
Аннотации
Лакан работал в довольно необычном для психиатра стиле. Он с самого начала намеревался играть ту роль, какую в разговоре играет бессознательное. Он не донимал пациента вопросами. Но если Лакан все же задавал их, то не с целью поставить диагноз, - это он делал очень редко, - в основном вопросы касались лечения. Они были попыткой расшифровать речь пациента, но не раскрывать сам шифр. И если при ответе на вопрос Лакан случайно раскрывал его, эта расшифровка оставалась такой же таинственной, одна тайна эхом отзывалась в другой. Стиль Лакана шёл вразрез с традицией больницы, однако он продолжал с уважением относиться к классической форме представления пациентов аудитории.
Ключевые слова: психология, психоанализ, Лакан, стиль работы, психозы, бред, теория Фрейда, воображаемое, реальное, символическое
Дата направления в редакцию:
20-03-2019
Дата рецензирования:
20-03-2019
Дата публикации:
1-6-2012
Abstract.
Lacan had a quite unusual style of work for a psychiatrist. From the very beginning he intended to play the role of the unconscious in conversation. He did not bother a patient by his questions. But if Lacan did ask questions, he did not try to make a diagnosis by his questions. His questions were mostly related to the process of psychotherapy. Those questions were an attempt to recode a patient's speech but did not discover the code itself. Even if Lacan accidentally discovered the code, it still remained a mysterious code. Lacan's style cut across with the hospital traditions but Lacan still treated the classical style of psychotherapy with much respect.
Keywords:
psychology, psychoanalysis, Lacan, work style, psychotic disorders, delusion, Freud's theory, imaginary, real, symbolic
Рене Мажор
Лакан как психиатр
Осенью 1960 г. я поступил в интернатуру в отделении профессора Жана Делея в больнице Святой Анны в Париже. Меня поразил как этот человек, так и само место.
К тому времени я прошел двухлетний курс в современном психиатрическом центре в Монреале, где врачей было почти столько же, сколько пациентов, и где отношения с руководством были довольно дружеские. Но оказаться в больнице Святой Анны означало проникнуть в другой мир: с обширными территориями, старинными зданиями, великим прошлым и сложной иерархией, больница скорее напоминала укреплённый город. В то время как в Монреале трудно было отличить по одежде пациента от доктора, в Святой Анне ошибиться, приняв одного за другого, было невозможно. Приходя каждое утро на работу, я облачался в темно-синий редингот, который ясно говорил каждому о моих обязанностях и моем месте в иерархии. Разумеется, пациенты носили больничную одежду.
Отделение профессора Делея помещалось в здании с вывеской: Клиника умственных и мозговых расстройств. Я считал слово "мозговых" лишним, полагая, что оно подчеркивает убеждение в органическом происхождении душевных расстройств или о дегенерации этого важнейшего органа, считающегося вместилищем сознания.
Я встречался с профессором Делеем частным образом только дважды: по прибытии в это отделение и год спустя, по поводу возобновления моего контракта. Стены его офиса были увешаны докторскими дипломами honoris causa различных иностранных университетов. В мантии он выглядел царственно, и его манера носить ее вызывало в воображении образ академика, кем он страстно желал стать. Те несколько слов, с которыми он обратился ко мне, касались Поля Валери и Андре Жида; он не упоминал о мэтрах психиатрии или психоанализа. Я знал, что этот любитель словесности как психиатр предпочитал психо-фармацевтические исследования изучению бессознательного, а нейролептические лекарства - психотерапии. Тем не менее, этот bel esprit (как называли бы его во Франции XVII века) и представитель классической культуры позволил проводить в своем отделении психоаналитические консультации, хотя это означало признание такого человека, как Жак Лакан, который никогда практически не работал в больнице, и соответственно, в глазах Делея был каким-то дилетантом. Но "Доктор Лакан" - как называли его самые близкие и дорогие люди- находился в дружеских отношениях с другим французским мэтром психиатрии того времени, с Анри Эем, царем и богом психиатрической больницы в Бонневале. В то время как Жан Делей готовил к изданию трехтомную работу о молодых годах Андре Жида - что должно было обеспечить ему место в Французской Академии - Анри Эй разрабатывал свою органо-динамическую теорию мыслительной деятельности и её нарушений. Он участвовал в новых психоаналитических дебатах, которые тогда начинались во Франции, и активно поддерживал это начинание. В 1960 году он собрал вместе несколько самых известных современных философов и ярких психоаналитиков двух существовавших в то время школ, чтобы провести дискуссию о бессознательном. Из этого соревнования между его учениками победителем вышел Лакан.
Лакан был для меня загадкой. Рассказывали, что, когда он был в интернатуре, его часто видели читающим комедии Аристофана в подлиннике. Как и афинский поэт, он, даже если молчал, казался выдающимся человеком в своей области; а когда он говорил, его ироническая серьёзность ставила в тупик почтительно внимавших невежд-слушателей. Его манера одеваться, как и манера говорить, сочетала в себе аскетизм и сибаритство, пышность и строгость, существенно отличая его от Жана Делея и Анри Эя. Тем не менее, как и они, он принадлежал к традиционному для Франции типу врачей с удивительными познаниями в области литературы и философии, хотя источники этой общей для них традиции были различны. Лакан, вероятно, унаследовал свой вкус и любовь к модной одежде от Клерамбо, своего учителя по психиатрии и наставника, но в его манере говорить чувствовалось влияние Пишона, психиатра-националиста. Более того, в его речи был заметен след высокого синтаксиса Бретона и теоретической прозы Малларме, а также "максим" Ларошфуко, хотя гораздо позже его язык стал ближе к джойсовскому. Но наиболее удивительным у Лакана было то, что он ожидал получить столько же, если не больше, от неожиданных эффектов языка, сколько от развивающейся науки - некую точность, как в отношении отдельного случая, так и в теоретической разработке.
В шестидесятые годы у Лакана можно отметить вполне выраженное теоретическое, клиническое и институциональное возвращение к Фрейду. Эти мотивы обнаруживаются в "Escrits" (1966) и, скажем, в тексте, открывающем этот сборник и играющем организующую роль, независимо от даты публикации этой статьи. Этот текст, "Семинар на тему "Похищенного письма"", дает прочтение рассказа Эдгара По "Похищенное письмо" на основе фрейдовского понятия "навязчивое повторение", которое для Лакана, опиравшегося на лингвистику Соссюра, становится "структурой означающей цепи". Отсюда лакановский афоризм, завершающий комментарий: "Таким образом, "похищенное письмо", нет, "не доставленное письмо" означает, что письмо всегда приходит по назначению". Этот вывод возможен только в той мере, в какой письмо, которое для Лакана является означающим, не может быть разделено. Эта "неделимость" письма, соответствует, согласно Дерриде, идеальной подлинности письма, его "идеализации", на что всегда можно возразить, что письмо разделяемо, оно может прийти или не прийти по назначению. Это имеет прямое отношение к логике события, мысли о сингулярности и т.п.
Давайте вспомним рассказ По "Похищенное письмо". Две главные сцены, как правило, остаются у читателя в памяти. Первая - та, что разыгрывается в королевском будуаре в присутствии короля и королевы. Королева получает компрометирующее письмо, которое вынуждена положить на стол адресом вверх, чтобы скрыть его от взгляда короля. Входит министр Д., который замечает смущение королевы и, беседуя с королем о государственных делах, вытаскивает из кармана похожее письмо, делает вид, что читает его и кладет рядом с первым. Затем, продолжая разговор, берет со стола не принадлежащее ему письмо, и королева видит это, но не может воспрепятствовать министру, дабы не привлечь внимания короля. Вторая сцена происходит в кабинете министра. Посетив его в первый раз, все замечающий детектив Дюпен видит ажурную картонную сумочку для визитных карточек, висящую над каминной полкой. В этот момент Дюпен все понимает. Он нарочно забывает свою табакерку, чтобы иметь возможность вернуться за ней на следующий день. Он берет с собой поддельное письмо и организует уличное происшествие, чтобы министр подошел к окну, а в нужный момент Дюпен, как министр в первой сцене, заменяет одно письмо другим, затем покидает дом министра.
На Семинаре эти две сцены определялись как основные, вторая - как повторение первой. Но Деррида напоминает нам, что эти две сцены с "треугольниками", которые Лакан обсуждает, рассказаны в рамках общей нарративной структуры. Сцена, которая происходит в королевских покоях, рассказана префектом, когда он посещает Дюпена в присутствии рассказчика, а вторая - Дюпеном после ухода префекта. Несколько последствий, к которым приводит исключение, если не предрешенность исключения рассказчика в лакановском прочтении, бросаются в глаза, в особенности то, что становится причиной идентификации психоаналитика с позицией Дюпена. Подходящее место для задержавшегося письма это то, где Дюпен и психоаналитик ожидают найти его: "Дюпен оказывается равным психоаналитику, когда добивается успеха". Или еще: "разве мы на самом деле не чувствуем себя заинтересованными, когда для Дюпена, возможно, поставлено на карту его удаление от символического перемещения письма - мы, те, кто становится эмиссарами всех похищенных писем, которые какое-то время оставались не доставленными нам". Но почему бы психоаналитику не ассоциировать себя с рассказчиком, который занимает самую нейтральную позицию - выслушивая рассказ, ведь Дюпен мстит министру? Почему бы ему не идентифицироваться с префектом? При другом прочтении можно легко увидеть, что, приходя к Дюпену, префект знает, что письмо уже там, или, если оно должно найтись, то иначе не может быть, поскольку для него проводить обыск у благородного детектива или оказать на него какой-то нажим в присутствии рассказчика, разумеется, невозможно. Он может только намекнуть, что готов заплатить. То же самое можно сказать о министре Д., собрате Дюпена. Письмо необязательно было выставлено напоказ, что, как мы полагаем, оказывается лучшим способом спрятать его от хорошего сыщика. Министр оставляет ключ, который может быть недоступен для всех, кроме Дюпена. Известно, что украденное письмо было с маленькой красной печатью с гербом герцогского рода де С., и титул королевской особы был начертан решительной и смелой рукой. А почерк на письме, которое замечает Дюпен у министра, мелкий, женский, печать большая, черная, с монограммой "Д.". Женщина, которую Дюпен не может не знать и у которой есть печать министра, таким образом, способствовала возвращению письма, именно того самого письма, вывернув его наизнанку, словно перчатку, чтобы разделить его [larendre double ], чтобы оно несло на себе перевернутые знаки снаружи и внутри. Почему бы читателю, толкователю, психоаналитику не идентифицироваться с королевой, к которой письмо, в конце концов, возвращается?
Почему бы психоаналитику, если действительно сохранять аналогию, не пройти цепь идентификаций с каждым из действующих лиц этой сцены, которые, в свою очередь, избегая любой из этих идентификаций, будут эмиссарами этого письма, становясь, не отказываясь от себя, отказом от того или другого, того и другого, насколько возможно совершить невозможное? Потому что у идентификации всегда есть цель, telos . Таким образом, путем идентификации психоаналитика с Дюпеном, семинар добивается того, что письмо По - его дешифровка - возвращается к Лакану, отметая слишком герменевтическую интерпретацию Мари Бонапарт, которую Лакан, тем не менее, частично принял.
Я решил посещать семинар Лакана и присутствовать на его консультациях. В то время нас было немного. Наблюдая его пациентов в психиатрической больнице, я раздумывал, почему, в отличие от Фрейда, у него такой интерес к психозам. Он вёл пациентов, по большей части, безумных, с такими больными он как психиатр редко сталкивался в своей частной практике. Фрейд, очевидно, открыл язык бессознательного влечения через истерию, но на что надеялся пролить свет Лакан, слушая язык безумия? Был ли он готов слышать речь безумия? Не часто ли его теоретический язык противоречил рассудку? Не хотел ли он найти фундаментальный язык бессознательного в этом безумии? Во всяком случае, в отличие от своей частной практики на Рю де Лилль, он обычно более часа слушал бред своих пациентов. Его любопытство было ненасытным - как в случае с женщиной, страдающей паранойей, который он называл "случаем Эми" и на котором он построил свою медицинскую диссертацию.
" Dites - moi tout, mon cher " ("Расскажите мне всё, дорогой мой"), говорил он обычно, хотя прекрасно знал, что всё рассказать невозможно. И всё же, его приятельское обращение, казалось, уничтожало преграды, созданные этой невозможностью рассказать всё. Несмотря на легкую манеру, беседа оказывалась довольно трудным делом: "Присаживайтесь, дорогой. Вы нас заинтересовали. Я имею в виду, здесь все интересуются вашим случаем. Расскажите мне о себе". Потом, в наступившей тишине, Лакан обычно говорил что-то неожиданное, скажем: "Не понимаю, почему я не должен дать вам высказаться. Вы же прекрасно понимаете, что с вами происходит".
Даже тогда Лакан работал в довольно необычном для психиатра стиле. Он с самого начала, очевидно, намеревался играть ту роль, какую в разговоре играет бессознательное. Он не донимал пациента вопросами, чтобы нарушить молчание, но всем своим видом показывал, что знает: пациент может подумать, что ему не разрешают говорить. Но если Лакан все же задавал вопросы, то не с целью поставить диагноз, - это он делал очень редко, - в основном вопросы касались лечения. Они были попыткой расшифровать речь пациента, но не раскрывать сам шифр. И если при ответе на вопрос Лакан случайно раскрывал его, эта расшифровка оставалась такой же таинственной, одна тайна эхом отзывалась в другой. Стиль Лакана шёл вразрез с традицией больницы, и меня всегда удивляло, почему он продолжал с уважением относиться к классической форме представления пациентов аудитории, ведь он явно интересовался только тем, чему можно у них научиться, не принимая во внимание их статус - некоторые бы сказали - их достоинство. Поступая так, поддерживал ли он сегрегационный дискурс причины безумия или имел намерение уничтожить этот дискурс изнутри?
Этот вопрос стал еще больше беспокоить меня, когда после длительного прослушивания бреда пациента Лакан говорил: "Он совершенно нормален". Это утверждение, которое, по меньшей мере, казалось странным, у любого классического психиатра вызывало вопрос: "Comment ne pas кtre fou?" ("Как не быть безумным?" или "Как не избежать безумия?" Несомненно, Лакан больше хотел напомнить обществу о том, что оно безумно, чем вернуть безумца в общество. А так как он считал, что говорим не мы, говорят нами, что наша речь приходит к нам от Другого, для него не было качественного различия между речью в реальности и речью внутреннего голоса, который человек несет в себе. Представления Лакана о пациентах основывались на аксиоме, что в общении с голосами, которые слышишь в отсутствии собеседника, не больше безумия, чем в общении с людьми, сутью которого является непонимание. Это непонимание как суть общения, несомненно, является фрейдистской идеей, ведь Фрейд сужал автономию субъекта, что давало ему возможность вписать безумие в рамки разумного. И всё же, при неустанном выслушивании психозов, Лакан более, чем кто-либо другой, следовал открытиям Фрейда в понимании психозов. Он пошел дальше, чем осмеливался Фрейд, в своем анализе, достигая оснований психоза, скрытого в каждом из нас.
Работа Лакана с психозами отличалась чрезвычайно строгим подходом. Этот подход не был отражен в диагнозе или в отнесении случая пациента к какой-либо заранее определённой категории, но не терялся в самоидентификации, где роли психиатра и пациента взаимозаменяемы. Каждый понимал, что этот конкретный дискурс - который велся от имени психиатра или пациента (или места, где он проходил), даже если он был организован ради чего-то одного, - был дискурсом, который наилучшим образом решал, по крайней мере, в конкретной ситуации, экзистенциальный конфликт, в котором трансформируется желание или реконструируется реальность.
При этом возникала тесная связь обеих речей. Однажды пришёл молодой человек и сказал, что слышит голоса, беседующие об "assassination politique", (что на английский можно было бы перевести как "политическое убийство") - типичное слово-гибрид, какие часто придумывал Лакан, соединяющее в себе "assassinat" (убийство) и "assistant" (помощник). Его речь изобиловала такими фразами, как: "Он собирается убить меня, синюю птицу. Это анархическая система". Временами он считал, что является реинкарнацией Ницше или Арто - он родился в год, когда Арто умер и под тем же астрологическим знаком. Он расшифровал своё имя и фамилию, Жерар Примо (Gйrard Primeau), читая своё имя как название птицы, Geai rare (редкая сойка), а фамилия (Prime) кодифицировала его речь. Он заболел от несчастной любви, женщину, которую он любил, звали Элен Пижон (Hйlиne Pigeon). Таким образом, он сумел найти её снова в своем воображаемом мире, в области вне-человеческого. Но он не смешивал воображение и реальность, он говорил: "Я исключил людей, окружающих меня, из реальности, и фразы, которые сами приходят ко мне - это мосты между воображаемым и так называемым реальным миром. Я нахожусь в центре воображаемого мира, который создаю для себя посредством языка. Слово Prime - первый - и является кодом".