Мысль о безумии - включая осмысляющее само себя безумие - усиливала любопытство Лакана, но это не было любопытством, которое пытается усвоить то, что уже известно, скорее тем, что позволяет человеку убежать от себя. Читая мемуары председателя суда Шребера, даже Фрейд был шокирован тем, насколько анализ своего бреда у Шребера напоминает то, к чему сам Фрейд пришел теоретически, вплоть до того, что Фрейд признал самоизлечивающую силу и теории и бреда: "Будущее покажет, было ли больше бреда в моей теории, чем я готов признать, и было ли больше правды в бреде Шребера, чем мы готовы поверить." В конце своей встречи с Жераром Примо Лакан подвёл итог: "Сегодня мы видели очень явный случай "лакановского" психоза с присущими ему "навязанным дискурсом", воображаемым, символическим и реальным. (Жерар читал и Арто, и Лакана.) Именно по этой причине мой прогноз в отношении этого молодого человека не оптимистичен... Этот клинический случай никем ещё не описан, даже таким выдающимся психиатром как Шаслен".
Следует внимательнее присмотреться к психозу, носящему имя Лакана, названному во имя Лакана, и к тому, как его рассматривал сам Лакан-психиатр.
Карло Вигано
Случай телеэротомании
Пациенту С. было 24 года, когда он обратился в местный Центр здоровья в отделение психотерапии, которое я возглавляю. Он тут же задал мне вопрос: "А правда ли, что Б. (известная телеведущая) позволила другим читать письма, которые я посылал (для её телешоу), и что сейчас все знают и используют мои выражения?" Он пояснил, что уже ранее задавал подобный вопрос двум другим психиатрам.
Первый психиатр сразу определил, что у него бред, и прописал нейролептики, но после двух визитов С. отправился к другому психиатру. Второй оказался более внимательным и предположил, что письма С., вероятно, обсуждались среди коллег Б., но всё дело в том, что С. нездоров; доктор порекомендовал пациенту седативные препараты, и потом они регулярно встречались на протяжении нескольких месяцев. Психиатр выслушивал его теоретические умозаключения и, в свою очередь, рассказывал о своих увлечениях искусством, литературой и т. д.
В результате, С. пришёл к заключению, что психиатр не вполне нормален (и в самом деле, известно, что он алкоголик).
Мой ответ был следующим: "Если вы спрашиваете, является ли нечто, в чём вы совершенно уверены, истиной, тогда должно быть истиной и то, что беспокоит вас, но чего вы не можете понять. Вы пришли ко мне именно потому, что я психоаналитик и умею, скорее, объяснять вещи, чем судить о них. Итак, я беру на себя роль вашего собеседника в поисках истины".
После службы в армии С. принял предложение своего дяди со стороны матери и взял на себя руководство бизнесом, который заключался в изготовлении форм для отливки медалей. С. прекрасно освоил новое дело. К тому же, он начал изучать физику в университете. Работая весь день один, он часто слушает местное радио, иногда заказывает песни и считает, что его сообщения принимаются с большим энтузиазмом, и это якобы доказывается фактом, что радиоведущая назвала своего сына его именем.
Некоторое время он встречается с девушкой, которая потом уходит от него, считая, что дело не идёт дальше разговоров, и что он "недостаточно нежный и любящий". Приходя домой, он, естественно, включает телевизор, ему нравится телеведущая по имени Б. и он пишет ей о жестокости по отношению к животным. Она упоминает о его письме в своём шоу, и отец С. приятно удивлён. С. начинает чувствовать себя особенным человеком. Потом он обнаруживает, что ошибся в написании имени телеведущей, и, в качестве извинения, пишет ей стихи, которые кладёт в конверт с пометкой "лично" и прячет в другой конверт. Потом следуют другие письма, в которых его идеи постепенно получают развитие, до тех пор, пока однажды он не признается в своей любви, хотя и не подписывает письмо. Оно будет последним. Он испытывает чувство стыда и начинает бояться, что Б. дала другим прочесть его письмо, чтобы выставить его на посмешище.
К этим письмам его подтолкнула необходимость понять, являются ли его мысли верными или ошибочными, и содержит ли то, о чём он долгое время писал в своих тетрадях, нечто оригинальное или это просто старые истины, изложенные другими словами: "Думают ли другие, что я глупец или что я очень умный?" В ответ я спрашиваю, считает ли он меня таким же хорошим собеседником, как и Б. Он отвечает утвердительно. Этот мой шаг можно расценить как попытку соперничества с человеком, находящимся во власти галлюцинаций и, таким образом, в сфере преследования Другого: дело стоило того, чтобы рискнуть. Единственный способ избежать перенесения эротоманского бреда на психоаналитика это обеспечить во время лечения обратный доступ к jouissance от психоаналитика к пациенту.
Тем временем, внешний мир якобы начал посылать к С. всё более заметные сигналы, что его доверие было предано. (Доверие обозначает здесь пред-аналитическое перенесение, например, вовлечение субъекта в дискурс - чисто воображаемый.) С. даже поссорился со священником из-за реакции того по поводу прочтения некоторых тетрадей. Например, он заметил, что одно из распространённых выражений, которые он часто употреблял в письме к Б., получило широкое распространение. Он рассказал, как встретил в Римини одну женщину, телезнаменитость, "с копной ярко-рыжих волос, в которых потерялись пристальные взгляды зрителей", и добавил: "Сказать по правде, когда я попросил у неё автограф, она прореагировала очень дружелюбно". С того самого момента он начал замечать, что люди стали использовать придаточные предложения с такими выражениями как: "сказать по правде", "откровенно говоря", "в итоге". Было что-то смехотворное в его убеждении, что он, так жестоко пострадавший за правду, был тем самым человеком, который учил людей её говорить.
Уже во время нашего второго разговора он согласился, что некоторые его записи прошлых лет были наивны и ошибочны. Так началось его рискованное путешествие в речь. Я не снабдил его знанием того, как быть моим проводником, только желанием пересечь порог уже открытой двери.
("Проявляя доверие к больному психозом [как в случае Шребера], вы беседуете с ним таким же образом, как это происходило бы в любом другом случае, о котором можно рассказывать свободно: если кто-то ломится в открытую дверь, то не обязательно он знает, как можно ее открыть").
Можем ли мы предположить, что тема истины привела С. к подавлению наслаждения (jouissance), которое временно подверглось контролю в результате его писательской деятельности? Вовлек ли С. меня в свой симптом, сделав объектом этой истины? Обращается ли он к психоаналитику, чувствуя необходимость поговорить и выпустить пар, потому что считает его более понимающим человеком, чем другие, или потому что он ожидает от психоаналитика расшифровки этого jouissance ?
С. начинает сомневаться в себе, чувствуя, что с ним что-то не так. Основные положения его жизненной программы пошатнулись. Он рискует потерять свой бизнес и волнуется: если клиенты ощутят его внутреннее смятение, прекратят ли они доверять ему и делать заказы? Он решил не сдавать экзамены ("Если бы я провалился, это была бы катастрофа"), придумав нечто вроде "теневого университета", он готовился к экзаменам, к одному за другим, но следующий год оказался слишком трудным и он отстал в учёбе. Раньше его письменные размышления служили "осмыслению его ситуации", но сейчас, то, что он пишет, читают другие, и именно они ее осмысляют.
Детство С. было отмечено повторяющимися "нервными срывами" его матери и его бронхиальной астмой. "Она принимала такие же лекарства, какие я принимаю сейчас".
Астма является неким переходом к действию (passage б l ' acte) в форме психосоматического явления: острая боль, которая не загрязняется бессознательным кодированием. (Психотический кризис его матери оставляет его в неведении относительно его собственного желания. В таком случае это переносится на бессознательный опыт покинутости, лишенный какой-либо возможности разделения). В настоящее время астма проявляется в двух различных формах: на медицинском уровне приступы астмы контролируются применением ингалятора, который всегда при нём; другая форма довольно часто проявлялась в течение первых лет лечения, но сейчас почти сошла на нет. Всякий раз, когда С. говорит о своей социальной репрезентации, о своих промахах, его голос ломается, черты лица выражают глубокие переживания, переходящие в слёзы.
Парадоксально, но он "помнит" то, что было до его рождения, и его воспоминания имеют все характерные черты "примитивной" галлюцинаторной сцены. Мать жестом приказывает отцу "держаться подальше". В ответ на мой вопрос он без колебания подтверждает, что она отвергает сексуальную близость с мужем. Таким образом, это некая примитивная сцена, где наслаждение (jouissance) Другого не вписано и не травматично. Можем ли мы говорить о сцене, исключенной заранее? Его воспоминание, конечно, расположено в области мистического времени, когда приобретение бессознательной записи было невозможным.
На нашем следующем сеансе С. рассказывает мне о том, что его записи сейчас используются на телевидении и в повседневной разговорной речи, что вызывает его усмешку. Его фраза "даже более того" уже вошла в моду. Он даже встречает в английском языке: "если... то". На самом деле, он позаимствовал это выражение из стихотворения Киплинга If ("Если"), которое заканчивается словами: "И если ты …… Земля - твое, мой мальчик, достоянье, и более того, ты - человек!"
Столкнувшись с фактом, что его идеал (признание его гением благодаря оригинальности его открытий) недостижим, С. демонстрирует озабоченность, оставаясь неспособным отбросить проблему. Он не может следовать совету, который дают ему психотерапевты и родственники, а именно, держать при себе свои мысли. Вместо этого он считает, что должен говорить о них, и просит меня не об одном, а о двух сеансах в неделю.
В подтверждение сказанного, он не может не искать свидетельств, которые доказывают, что даже психоаналитик обманывает его доверие. Это самый лёгкий путь из непреодолимой двусмысленности того, что ясно сформулировано, продукт неуверенной манеры изложения. Эта неуверенность рассматривает Другого, как адресата его значимой речи. Он сам квалифицирует её так: "Если вы говорите мне, что записываете наши разговоры и позволяете другим людям читать записи, которые я вам дал, вы обманываете моё доверие; если вы говорите мне, что вы не делаете этого, вы отвергаете то, что я считаю несомненным, и доказательству чего я мог бы посвятить всю жизнь" (это жизнь истца, как описано у Контри).
Таким образом, абсолютный Другой (абсолютный из-за обладания средствами jouissance), по его бредовому убеждению, перевоплощается в сам акт изложения этой убеждённости в моём присутствии. Он становится Другим, из которого моё присутствие было вычтено: А - а. Моя репрезентация этого "а" (маленького другого отличается от Абсолютного Другого" зависит не от моей веры в то, что говорит С. а от целесообразности, которую он находит в беседе с психоаналитиком, то есть с кем-то отличающимся от других. Это различие относится к сфере любви и имеет структурирующий характер, пока "держит тревогу в узде". С. часто звонил мне во время приступов острой психической тревоги, чтобы сказать мне что-то вроде: "Я хотел сказать вам, что чувствую себя действительно неважно": я, в свою очередь, отвечал: "Да, мы назначим встречу на такой-то день". В назначенный день С. способен говорить о своём приступе страха, который уже позади. психоз лакан фантазия
Неясность манеры изложения может быть объяснена логикой jouissance Другого; принимая это во внимание, С. не проявляет никакой воображаемой неуверенности: аналитик - это не адресат бреда, он занимает место этого бреда. С., например, рассказывает мне о своём убеждении, что я записываю наши беседы только день спустя, при этом он ясно видит обычно не работающий магнитофон, стоящий рядом с моим креслом. То же происходит и с тетрадями: единственные, которые не были скопированы взломщиками, забравшимися в его комнату, были те, что написаны во время аналитического сеанса, их он оставил мне для прочтения.
Чтобы проверить позицию психоаналитика в переносе С., мы можем посмотреть на то, какую роль предполагаемый предмет знания играет в его анализе: чувствуя загадочный характер некоторых его убеждений, С. просит меня быть его свидетелем и удостовериться в их истинности или ложности. При отсутствии любых ясных элементарных явлений (явления, такие как галлюцинации, связаны с возвращением знака в реальность), его требование поддерживается на символическом уровне и следует стратегии потребности любви. Эта потребность, однако, временно прекращается и колеблется, то проявляется, то прячется в переменном темпе, который контролирует любую диалектическую ясность выражения. Я бы сказал, что открытость и закрытость всегда случаются вне рамок аналитической работы между сеансами. Когда есть свободные ассоциации и чёткое хронометрирование, его разборка тщательна и подробно излагается мне во время сеансов, но эта разборка происходит в присутствии объекта, отделённого от присутствия психоаналитика. Я буду пытаться схематически выстраивать логику или топологию такого разрыва, потому, что важно выстроить гипотезу о возможности завершить этот процесс.
Проблематичный статус излишнего наслаждения не даёт С. возможность артикулировать ни in praesentia (очно), ни ineffigie (символически), поскольку психоаналитик не идеализирован. С. останется подозрительным в отношении психоаналитика, даже если он сумеет прочесть книгу Фрейда "Толкование сновидений" и обвинит себя в эдиповом комплексе, ненависти или чувстве ревности по отношении к своему отцу.
Тем временем, С. чувствует неизбежную тенденцию нарастающего одиночества, потому что каждый имеет свою точку зрения и, таким образом, стремится навязать её ему. Однажды он говорит так: "Другой человек уже знает, что я думаю, и будет очень трудно вести себя иначе, чем он думает", чтобы убедить, что он неправ. Я спрашиваю его, не думает ли он, что я тоже имею свою точку зрения о нём. На что он мгновенно отвечает: "Я могу заявить, что у вас никогда не было нервного срыва!" К чему я могу только добавить: "… а вы никогда не были психоаналитиком". Этот находчивый ответ заставляет меня сейчас задуматься, не столько из-за его возможной агрессивности, сколько из-за моего возможного отрицания.