МГУ имени Ломоносова
Пределы воображения: к вопросу о творческом максимуме
Мерзляков Сергей Сергеевич
Вопрос о Вселенной
Студентов попросили ответить на вопрос: «Если в детстве вы задумывались о бесконечной Вселенной, то какие эмоции у вас возникали?». Среди ответов: «Оцепенение, как будто заглядываешь в бездну»; «Казалось, что болит голова»; «Ломал голову, что Вселенная может быть бесконечной, бесконечная - это как? И где кончается? Может быть, был страх»; «Страх. Тревога. Потом уснуть иногда не мог долго»; «…страх как перед пропастью…»; «…был какой-то страх и опустошение». Почему у ребенка появляется этот страх?
Ребенок однажды узнает, что у Вселенной нет границ - она бесконечна. Но как такое возможно? У всего есть границы. И у Вселенной тоже граница должна быть. Ребенок лежит в кровати и думает о бесконечной Вселенной: «Как может быть, что у Вселенной нет границы? А если она есть, то что за ней?». Он не может ни игнорировать эту проблему, ни решить ее: как может быть то, чего быть не может? Ребенок пытается представить безграничное пространство, но у него это не получается и ему становится страшно.
В начале «Критики чистого разума» Кант пишет: «На долю человеческого разума в одном из видов его познания выпала странная судьба: его осаждают вопросы, от которых он не может уклониться, так как они навязаны ему его собственной природой; но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят возможности человеческого разума» [7, с. 27]. Человек пытается отыскать ответы на вопросы, выходящие за границы его разума, и находит объяснения, которые не подтверждаются опытом и выходят за его границы, поэтому разум «погружается во мрак и впадает в противоречия». Однако с этими противоречиями вполне можно уживаться, если научиться их не замечать или решать их без чрезмерного напряжения сознания, влекущего за собой «страх как перед пропастью». Но ребенок этого еще не знает. Он пока не понимает, что можно найти хотя бы какие-то ответы на раздражающие сознание вопросы, пусть и впадая в противоречия. Ребенок еще не научился объяснять невозможное спекулятивными теориями, тем самым избегая изнуряющего поиска ответов на раздражающие его вопросы. Сознание ребенка еще не научилось обманывать себя.
Вопрос ребенка о бесконечности - это попытка выйти за пределы категорий. И эта попытка сопровождается страхом. При этом ребенок не просто логически выводит возможность или невозможность существования бесконечного пространства, но «помещает» себя в бесконечность, пытается вообразить бесконечную Вселенную - здесь работает воображение. Разумеется, у него не получается. Он снова и снова пытается вообразить безграничное пространство - эта попытка выйти за пределы категорий становится первым опытом «усиленного сознания», который и завершается «страхом и опустошением».
Однако в какой-то момент ребенок самостоятельно находит решение. Вот пример найденного ответа: «Сначала пыталась представить себе бесконечность, приходила к тому, что раз все бесконечно, значит где-то точно есть отражение нашей Солнечной системы, а потом пришла к тому, что строение Земли схоже со строением клетки, а значит Земля - тоже клетка в организме, который, возможно, тоже клетка в другом организме». Еще один ответ: «И почему-то это “ничего” казалось эдакой белой пустотой, в которой находится множество шаров-вселенных, как изюм в кексе. Опять же, не знаю почему, но думал, что где-то в этой белой пустоте должен быть Бог (еще лет в шесть в руки попал детский вариант Библии, и потому казалось весьма естественным, что Бог где-то должен быть). И вот эта мысль - что Вселенная хоть и конечна, но Бог-то все равно должен быть - в свою очередь порождала спокойствие».
Это примеры детского варианта метафизики - ребенок приходит к заключениям, основания которых «выходят за пределы всякого опыта, и в силу этого не признают уже критерия опыта». Человек помещает себя в пространство исключительно важной, но неразрешимой проблемы. В процессе поиска решения возникает отрицательное эмоциональное переживание. В конечном итоге создается спекулятивная конструкция, которая удовлетворяет потребностям субъекта. В этой статье нас интересует механизм, который срабатывает в данном случае, его причины и возможные следствия.
Кто такой Заратустра у Ницше?
Ребенок придумал игру со временем: он решил обращать внимание на то, что происходит в данный момент, а через какое-то время вспоминать о своих впечатлениях и мыслях. Он смотрит в окно на распускающееся дерево и думает: «Сейчас май, но ведь наступит сентябрь. И каким я тогда буду?». Наступает сентябрь. Ребенок смотрит в окно на падающие листья и думает: «Наступил сентябрь, и я тут. Но где же май? Май прошел, и от него почти ничего не осталось. И лето тоже прошло. Сейчас сентябрь, но будет снова май, и я буду смотреть, как распускаются деревья».
И снова наступает май. Прошел год. И так же пройдет еще один год. Раз за разом проходит загаданное им время. Но не всегда получалось запомнить нужный момент - ребенок чаще забывал то, что хотел запомнить. Сначала его это забавляло, и он не придавал значения тускнеющему прошлому. Но в какой-то момент пришло понимание, что где-то здесь есть причина для беспокойства. Если нет того ребенка, которым он был полгода назад, то также не будет и того ребенка, который есть сейчас, и не будет того ребенка, которым он будет завтра. Что он такое? Он - это запахи, цвета, звуки, т.е. ощущения, которые окружают его. Но кроме смутного беспокойства никаких последствий у этих вопросов не было. Через какое-то время эта игра ему наскучит, и он ее забросит.
В статье «Кто такой Заратустра у Ницше?» Хайдеггер исследует «самую бездонную» мысль Ницше [13, с. 50-65].
В третьей части книги есть глава «Выздоравливающий». Выздоравливающий - это Заратустра. Но чем он болел и как проходило лечение?
В главе «Об избавлении» Заратустра говорит, что настоящее и прошлое на земле - это самое невыносимое для него [9, с. 137]. Все становится прошлым, которое нельзя ни изменить, ни вернуть, ни сохранить в вечности, и сам человек тоже становится прошлым. Ребенок, играющий со временем, еще не понял, что время - это главная опасность. Но это понял Заратустра, для которого мысль, что и он сам есть лишь преходящее, стала невыносимой. Она стала настолько невыносимой, что Заратустре потребовалось избавление от нее.
Воля человека не стерпела подчинения преходящему: «Что время не бежит назад, - в этом гнев ее; “было” - так называется камень, которого не может катить она». Время и его способность уничтожать настоящее, превращая все в преходящее - вот болезнь, которой заболел Заратустра, потому что «время как преходящее - вот то отвратительное, от чего страдает воля».
Болезнь Заратустры невыносима не в каком-то метафорически-поэтическом смысле, но невыносима она именно потому, что сопровождается реальным страданием. Хайдеггер вспоминает одно из поздних примечаний самого Ницше: «Божественное страдание - вот содержание третьей части Заратустры». Именно в третьей части Ницше все-таки находит способ излечиться от этой болезни.
Лекарством и становится «самая бездонная мысль» Ницше. В главе «Выздоравливающий» из третьей части Ницше называет ее - это идея вечного возвращения [9, с. 217]. И Заратустра принимает это лекарство: «это утешение и это выздоровление нашел я себе», - он становится защитником круга. Если время не уничтожает прошлое безвозвратно, но, наоборот, бесконечное число раз воскрешает его, пусть и со всеми страданиями, то воля успокаивается.
В главе «Об избавлении» Ницше говорит о чувстве мести, от которого нужно избавить человека. Но что это за месть? Ницше определяет месть как «отвращение воли ко времени и к его “было”». То есть месть, о которой говорит Ницше, - это месть человека преходящему времени. И глубочайшая месть времени заключается в создании вневременных идеалов, которые объявляются наивысшими ценностями. Глубочайшей местью времени является создание метафизических систем, основанием которых является противоположность земному и временному, т. е. вечность. Таким образом, метафизика с ее потребностью в надмирных идеалах в качестве абсолютов есть результат мести человеческой воли времени.
Тогда избавлением от духа мести станет учение о ценности земного существования, т. е. этой жизни, - Заратустра отвергает потусторонние идеалы в пользу жизни со всеми ее радостями и страданиями. Более того, он учит о возвращении того же самого, то есть возвращении страдания, которое является частью жизни: «Я, Заратустра, заступник жизни, заступник страдания, заступник круга…». Заратустра становится учителем вечного возвращения: «…смотри, ты учитель вечного возвращения, - в этом теперь твое назначение!.. Смотри, мы знаем, чему ты учишь: что все вещи вечно возвращаются и мы сами вместе с ними и что мы уже существовали бесконечное число раз и все вещи вместе с нами». Так Ницше освобождает мысль от духа мщения и говорит «да» жизни, становясь заступником круга времени.
Лекарством, исцелившим «божественное страдание» Ницше, становится мысль о вечном возвращении, которая примерила Ницше с преходящим временем - настоящее, будущее и прошлое превращаются в вечное возвращение того же самого. Глава «О великом томлении» из третьей части начинается словами Заратустры: «О душа моя, я научил тебя говорить “сегодня” так же, как “когда-нибудь” и “прежде”, и водить свои хороводы над всеми “здесь”, “там” и “туда”», - нет больше «есть» и «было», но есть «сегодня», которое такое же, как «когда-нибудь» и «прежде» [9, с. 224].
Но разве идея о вечном возвращении того же самого не является сама попыткой подчинить себе время? Разве эта идея не есть облегчение существования в его борьбе с преходящим? Разве в этой глубочайшей идее Ницше преодолен дух мщения, с которым боролся Заратустра? Хайдеггер говорит: «Коль скоро мы ставим этот вопрос, создается видимость, будто мы пытаемся приписать Ницше как его собственное то, что он как раз хочет преодолеть, как если бы мы лелеяли намерение посредством такого расчета опровергнуть этого мыслителя». Хайдеггер не хочет обвинять Ницше в том, что его попытка преодолеть месть времени сама является формой такой мести, не желает он и просто опровергать Ницше: «…оборотистость желания опровергать никогда не попадает на путь того или иного мыслителя. Она годится для тех мелких душонок, чьи разглагольствования потребны общественности для ее же собственного развлечения». Однако, несмотря на нежелание, Хайдеггер вынужден признать: «Что же еще нам остается, как только сказать: учение Заратустры не приносит избавления от мести? Мы говорим это», - Ницше создал свою метафизическую систему и отомстил времени.
Ценности
Экономист Джон Кейнс удивлялся, почему Витгенштейн бросил философию и уехал в глухую австрийскую деревню работать школьным учителем. Последний отвечал, что сделал это, потому что преподавание несколько притупляет страдания от занятий философией [15, с. 27]. Кант писал о мизологии, то есть отвращении к своему собственному разуму; Ясперс о бездне, у края которой познается ничто или бог; Достоевский вывел формулу «страдание - это причина сознания». Но что за страдание сопровождало работу их мышления? Неужели это просто эгоистическая потребность в красном словце, которая позволяет набить себе цену и создать выгодный образ страдающего мыслителя? Или это поэтическая метафора легкой меланхолии, которая иной раз посещает всех нас? В конце концов, когда мы идем по философскому факультету, то видим не так уж и много страдающих лиц.
Студенты на вопрос о бесконечной Вселенной вспоминали не только о «страхе как перед пропастью». Они давали разные ответы. Например, такие: «Нет, не задумывалась. Мне и так хорошо жилось»; «Нет, не задумывалась»; «Нет»; «Не помню, чтобы задумывалась над таким вопросом в детстве»; «Задумывался, потому что хотел стать космонавтом, чтобы увидеть в космосе много неизведанных вещей». Действительно, какой смысл ребенку задаваться вопрос о бесконечности? Зачем искусственно помещать себя в пространство, которое вызывает неприятную эмоцию? Это кажется бессмысленным. Однако один ребенок по каким-то причинам помещает себя в это пространство и задает вопрос о границах Вселенной, а другой этого не делает. Один испытывает «страх и опустошение», а другой нет. Для одного ребенка решение вопроса о бесконечности становится потребностью, а другому этот вопрос кажется бессмысленным. Причина этого различия спрятана где-то в нашей природе, т. е. природе каждого отдельного человека. Почему все-таки один ребенок задет себе вопрос о бесконечности, а другой нет? И почему Витгенштейн так ответил Кейнсу?
Ребенок лежит в кровати и не может уснуть - у него есть потребность понять бесконечность Вселенной. Он снова и снова пытается вообразить бесконечное пространство - у него не получается, и ему становится страшно. Со временем он найдет решение и страх пройдет. Больше ребенок уже не будет возвращаться к этой проблеме, а если и вернется ненароком, то без страха. Но вопрос о бесконечной Вселенной - это далеко не самый неприятный вопрос в жизни человека. Самым неприятным и безотлагательным вопросом является вопрос о природе самого человека. Точнее, вопрос о его принципиальной смертности. Но как не для всех детей вопрос о бесконечности важен, так и далеко не для всех вопрос о себе самом становится реальной проблемой. Но что происходит, когда он все-таки проблемой становится?