По Бахтину, ценность моей «внешней личности носит заемный характер, конструируется мною, но не переживается непосредственно»15. Под внешней личностью понимается внешность, телесность человека, лик его. Речь идет о том, что вне оценок других людей мы не можем составить представление о ценности своего тела. Начиная с любви матери, которая радуется и говорит: какая хорошая у малыша ручка, ножка и т. д., и затем через оценки других людей человек начинает считать, что его тело обладает определенной ценностью. Л.С. Выготский показал это в своих исследованиях, сделав положение о том, что сначала внешнее, социальное, а потом внутреннее, аксиомой современной психологии. Тело Я для Я обладает потенциальной ценностью, которая может быть реализована другим человеком. Самому человеку дано лишь внутреннее тело, по словам Бахтина, тяжелая плоть, а внешнее тело Другого - задано, как задача. Я должно его активно создать.
В эссе «К философии поступка» Бахтин практически ничего не говорит о Другом, фиксируя внимание на ощущениях Я, а в «Авторе и герое в эстетической деятельности» он через представление и раскрытие архитектоники события со всех сторон показывает необходимость Другого для самоконструирования, самопознания и самоидентификации личности. Сначала Я увидело Другого, опознало его, как другого человека, затем Я, воспринимая, конструирует тело Другого и своими реакциями сообщает Другому об этом. Чтобы тот понимал, насколько ценно его тело и ценно ли вообще. Я полностью видит тело и лицо Другого и видит его сразу в предметном, социальном и других контекстах. Здесь важным моментом становится сообщение Другому результатов своего конструирования, потому что это и есть выстраивание отношения между Я и Другим. Другой должен воспринять сигналы от Я и каким-то образом расшифровать их, сделать понятными для себя. Другой должен получить от Я обогащенный вариант себя.
Термины «внутреннее тело» и «внешнее тело» Бахтин использует совсем не в том смысле, в котором их использовал, например, апостол Павел в своих Посланиях. Под внутренним телом апостол Павел понимал душу человека, просветляющуюся в результате праведной жизни по мере Богоуподобления, а под внешним телом - земную тяжелую плоть, обслуживающую страстную жизнь ветхого человека. Бахтин же, наоборот, под внутренним телом понимает тяжелую плоть, с которой человек борется всю жизнь, а под внешним телом - представление о себе самом, созданное с по-мощью других, разных.
Опираясь на представления о внешнем теле другого и внутреннем теле самого себя, он осуществляет интересный экскурс в историю, показывая, как в различных мировоззрениях при построении взаимных отношений между людьми на первый план выходило либо понимание другого человека как себя, либо себя как другого. И тогда все видение телесности принимало совершенно различную окраску. Например, в античности первичным было видение Другого, и к телу Другого относились как к законченному, завершенному, любовно принимаемому, созерцаемому красивым. При таком подходе тело имеет положительную ценность. И к себе тогда относились, как к Другому, принимая и любя свое тело. Если же первичным было отношение к себе - то себя нельзя любить непосредственно, быть милостивым к себе, нежным, снисходительным и т. д. Самолюбование, отмечает Бахтин, всегда холодно. Он отмечает жесткость и безлюбость стоицизма. Высшей степени отрицание тела как моего тела достигло в неоплатонизме. «Все - и вселенная, и бог, и другие люди - суть лишь я-для-себя. Их суд о себе самих самый компетентный и последний, другой голоса не имеет. Отсюда и последовательное отрицание тела: мое тело не может быть ценностью для себя самого» и снова «я сам не могу быть автором своей собственной ценности, как я не могу поднять себя за волосы». В качестве реакций, выражающих доброту, Бахтин называет нежность, снисхождение, милость, любование. Эти эмоции невозможно обратить на самого себя, но только на Другого. Нельзя Другого любить, как себя. На Другого можно переносить отношение, которое мы имеем к себе, но Я-для себя и Другой - все равно имеют совершенно разную ценность для Я, и, перенесенное, отношение никак не сохранится в том же самом содержании. Конечно, в процессе развития самосознания человек может стать если не творцом своей ценности, то, во всяком случае, глубоко осознать ценность и уникальность себя самого и строить свои взаимоотношения с другими людьми, исходя из понимания этой ценности. И в этом случае Я уже может быть снисходительно к себе, Я может относиться к себе милостиво и даже любоваться и наслаждаться своим телом. Но это возможно в случае некоторого раздвоения Я, когда Я-рефлексирующее дистанцируется от своего тела и своих душевных переживаний и как бы смотрит на себя со стороны. Л.С. Выготский описывал этот процесс следующим образом: «Мы сознаем себя, потому что мы сознаем других, потому что мы сами в отношении себя являемся тем же самым, чем другие в отношении нас. Я сознаю себя только постольку, поскольку я сам для себя являюсь другим» . Правда, нельзя быть до конца уверенным, что у человека останется представление о ценности своего тела, если он попадет в бесчеловечные условия, где будет подвергаться постоянным унижениям со стороны других, активно демонстрирующих абсолютную ничтожность и тела, и души Я. История дает нам немало примеров того, как люди сохраняли достоинство в ужасных условиях концентрационных лагерей, но равно и прямо противоположные примеры.
Конституирование души Другого
После описания конституирования тела Другого Бахтин переходит к анализу того, как происходит восприятие, конституирование и понимание внутренней жизни Другого, протекающей во времени. Бахтин внутреннюю жизнь человека понимает также архитектонически, т. е. она по-разному протекает и воспринимается для Я-для-себя и Другого, видимого Я. Бахтин отмечает, что другой человек и внешне и внутренне находится напротив меня, вне внутреннего мира Я. Но если тело Другого видимо для нас, то чужая душевная жизнь для внешнего наблюдателя сокрыта. Мы можем только догадываться, чем руководствовался человек в том или ином случае. Какой смысл он реализовывал своим поступком, нам неизвестно. Но можно косвенно судить о душевных движениях другого по выражению его лица, по поступкам. Бахтин пишет, что, может быть, Я только представляет душевные движения Другого (ссылаясь на Витасека, имевшего такие взгляды) или же непосредственно переживает в Другом (это понимание процесса Н. Лосским тоже приводит Бахтин). Или же «все эти переживания улавливаются, угадываются мною (из контекста жизни), даже если все это не обнаруживается ни в чем внешнем»19.
Проблема проникновения в чужую душу с целью узнать и понять ее содержание и смыслы активно обсуждалась в России в конце ХІХ в. и начале ХХ. Более того, А.И. Введенский написал ра-боту «О пределах и признаках одушевления», где ставил вопрос о том, «как каждый из нас проверяет свое убеждение, что кроме него есть душевная жизнь и у других существ, хотя можно наблюдать не ее самое, а только сопутствующие ей телесные явления»20. И делает вывод об отсутствии объективных признаков одушевления в другом. Мы видим только телесные проявления другого, а о психическом сопровождении рассуждаем по аналогии. Как если бы это происходило в нашей внутренней жизни. Также Введенский пишет, что знание хода чужой психической жизни приобретается не иначе, как путем заключения или истолкования наших наблюдений над телесными процессами другого существа. Для нас недоступно даже представлять себе чужую душевную жизнь как чужую. Но мы все равно как-то знаем о том, что другие одушевлены. Это знание, по Введенскому мы получаем посредством особого метафизического чувства. А это чувство есть не что иное, как нравственное чувство. Нравственное чувство им понимается как осознание обязательности нравственного долга, которое «немыслимо без признания существования одушевления помимо меня»21. Так как нравственный долг распространяется только на одушевленных существ, то наличие в нашей душе нравственного долга удостоверяет нас в том, что другие тоже одушевлены. Обсуждение вопроса о чужом Я артикулируется учеником Введенского И.И. Лапшиным в книге «Проблема “чужого Я” в новейшей философии» в 1913 г. Он критикует Введенского за солипсизм и фидеизм22, анализирует взгляды Когена, который просто постулирует существование множества отдельных сознаний, Наторпа и др.
Бахтин обозначает активность, направленную от Я к внутреннему миру Другого, как сочувственное понимание, указывая на то, что «понимание не есть удвоение переживания другого, а перевод в иную ценностную плоскость с использованием своего архитектонического места в бытии»23. Рассматривая отношения между автором и героем, Бахтин прямо указывает на механизм вживания в Другого с целью понимания его. Чтобы понять Дру- гого, надо попытаться «влезть в его шкуру», встать на его место, посмотреть на ситуацию глазами Другого, попытаться ощутить и понять, что он чувствует, как он мыслит и оценивает. Бахтин критически рассматривает эстетические теории, в которых осуществляется слияние автора с героем, подавление либо автором героя, либо героем автора. Иными словами, необходимо вжиться в Другого, а затем вернуться в себя. Занятие отстраненной позиции позволяет воспринять и сконструировать целое души Другого - конкретного Другого с определенным характером - путем жизни и данной жизненной ситуацией.
Рассматривая переживание временности, Бахтин делает верное замечание, что все события в жизни человека, да и сама его жизнь, приобретают ценность только перед лицом смерти. Если смерти нет, то все обесценивается. Но свою смерть и рождение Я-для-себя сознательно пережить не может. А рождение и смерть Другого представляют важнейшие события жизни Я. Они обрамляют жизнь Другого. Смерть Другого не расстраивает Другого, она расстраивает Я. Восприятие и конституирование души Другого на фоне жизни Другого от рождения до смерти его (даже до предпо-лагаемой смерти) исключительно прибыльно для Другого. Я своей конституирующей деятельностью обогащает бытие Другого. (Другой в себе не видит своей души как целостного единого образования.) «Душа - это дар моего духа другому»24.
Другой-для-меня находится весь во времени, так же, как он весь находится в пространстве. Я-для-себя - лишь частично во времени, Я-для-себя все в смысле, т. е. внутренняя жизнь Я определяется смысловыми значимостями. При описании внутренней жизни Я и противостоящего ему Другого Бахтин использует понятия «души» и «духа». В себе самом внутренняя жизнь определяется как дух. Потому что она окрашена и объединена смыслом. «В себе самом я живу в духе. Дух - совокупность всех смысловых значимостей, направленностей жизни, актов исхождения из себя»25. Душа, которая переживается изнутри, - это дух. Единство Я - это также смысловое единство. Когда же мы рассматриваем внутреннюю жизнь другого человека, то она предстоит нам как душа, как совокупность индивидуально окрашенных проявлений другого. «Душа - это образ совокупности всего действительно пережитого, всего наличного в душе во времени».
Бахтин утверждает, что любое занятие отстраненной позиции, позволяющей увидеть целое героя либо же другого человека, есть занятие эстетической позиции. Когда мы находимся в ситуации не-посредственного действия и нас интересует поступок Другого в данный момент, то мы находимся в мире этического, когда же мы отстраняемся и оцениваем как бы со стороны и поступок, и человека в целом, то мы покидаем этическую сферу и переходим в эстетиче скую.
Душа так же, как и тело, создается, оформляется и завершается только в категории другого. Другой формирует и создает, осмысливает душу Я так же, как Я формирует душу Другого. Для Я Другой полностью завершен внутренне и внешне. Бахтин делает вывод: «Жизнь конкретного, определенного другого существенно организуется мною во времени - не в хронологическом и не в ма-тематическом времени, а в эмоционально-ценностно весомом времени жизни» .
Переживание смысла и любовное утверждение Другого
Я-для-себя в совершении поступка руководствуется предстоящим ему смыслом, стремится реализовать его в своем поступке. Человек всегда до конца не удовлетворен результатом своих дей-ствий. Ему кажется, что он не доработал, не додумал, и вышло совсем не так, как хотелось. Я-для-себя переживает временность как нечто, что противостоит смыслу, как еще неисполненность чего-либо: не-все-еще. «Смысловое будущее враждебно прошлому и настоящему, как враждебно задание невыполнению, бытие долженствованию»29. Смысл весь - в будущем, так как переживание смысла Я-для-себя это всегда возобновляемое до самой смерти
переживание. Как некое задание. Я всегда помнит, по поводу чего было это конкретное переживание, и поэтому Я его все время возобновляет. Например, как же Я могло так поступить в той ситуации, надо было сделать иначе. «Для меня самого ни одно мое переживание и стремление не может отойти в абсолютное, смысловое прошлое, отрешенное и огражденное от будущего, оправданное и завершенное помимо него, поскольку я именно себя нахожу в данном переживании. Не отказываясь от него как моего в единственном единстве моей жизни, я его связываю со смысловым будущим, делаю его небезразличным к этому будущему, переношу окончательное оправдание и свершение его в предстоящее (оно еще не безысходно); поскольку я - живущий в нем. Его еще нет сполна». Здесь речь идет о том, что Я-для-себя видит свою жизнь как реализацию некоторого смысла, и как бы ни реализовывался этот смысл в отдельных поступках и событиях, которые переживаются Я, он никогда для Я не может быть полностью воплощенным и поэтому целиком оставленным в прошлом. Я может сколько угодно возобновлять свои переживания, связанные с чем-либо в прошлом, и таким образом переносить их в настоящее, и поскольку Я пока живо, не может быть полностью определено и завершено для самого себя, пока оно живо, то осмысление этих переживаний переносится также и в будущее, когда Я станет кем-то или каким-то, когда Я сможет, когда Я исполнит или все-таки совершит что-либо, тогда - в будущем, возможно, и свершится оправдание этого переживания. Я-для-себя в стихии смысла - всегда не дано, а задано. Это жизнь перед лицом долженствования в пространстве нравственности.
Герой художественного произведения любим автором, несмотря на его недостатки. Он представляется милым, наивным. Наивность Бахтин понимает как такое качество, которое свидетель-ствует о том, что Другой знает и видит гораздо больше наивного. В данном случае автор отнюдь не наивен, а герой, про которого он знает много, наивен. Автор, а за ним и читатель начинают любить героя, руководствуясь поговоркой, что «не по хорошу мил, а по милу - хорош!». И это разъясняет кажущееся парадоксальным высказывание Бахтина о том, что Я может положительно утверждать наличность Другого помимо смысла. Иными словами, при эстетическом подходе Я любит Другого независимо от того, какими иде-
ями вдохновляется Другой, чему служит. Это выливается в милующее любование Другим и признание ценности его существования самой по себе, независимо и вне той системы убеждений, которую имеет Другой. Но это милующее отношение к Другому разворачивается на фоне жизни Другого (как для героя у автора). Поэтому окружение героя или Другого приобретает положительную значимость, ценность. Мир Другого также утверждается помимо смысла. Мне симпатичен этот человек, и я хочу, чтобы у него, в его жизни все было хорошо. Если у него возникают проблемы, то я сочувствую ему. «Мир, культура, история, природа - человека- другого». И все характеристики человеческого бытия, наличного бытия, как то рождение или смерть, жизнь - «горят заемным ценностным светом другости». Другой - для меня всегда дан, а не задан. Любовное принятие Другого осуществляется в эстетическом пространстве.
Бахтин здесь вскрывает механизм возникновения нравственного отношения к Другому, принятия его, прощения его. Все это становится возможным только с позиции обнимающего Другого и его мир сознания. А таким сознанием становится сознание Я. Когда Я - большое и умное, а Другой видится Я маленьким и наивным, любовь, признание и прощение легко возникают в душе Я. Можно сказать, что Бахтин показывает, как нам полюбить Другого - иного, чужого. Любовь, как известно, не вынудима. Мы не можем напрямую полюбить того, кто вместе с нами участвует в какой-либо жизненной ситуации и занимает совершенно противоположную нашей позицию, придерживается чуждых нам взглядов. Любовное принятие и утверждение человека осуществляется только с позиции внеположенности и принадлежит не этическому, а эстетическому взамодействию с реальностью. У Бахтина Другой - не абстрактный любой другой, в его архитектонике Другой - это всегда эстетически воспринятый и в идеале любовно утверж-денный Другой.