Поэтому мы можем утверждать, что проективность, которая тесно связана с эсхатологизмом и универсальным историзмом, является свойством лишь особого типажа сознания, а именно новоевропейского сознания, которое является доминирующим типом сознания в Европе, Америки и, без сомнения, в России.
Надо сказать, что новейшие тенденции, которые во многом нигилируют фигуру Будущего -- интернет живет в целом во вневременье настоящего, -- все же используют и эксплуатируют проективность и ценность Будущего. Как пример можно привести «торговлю будущим», которая свойственна современному интернет-предпринимательству. Бизнес в сети также использует ресурс и преференцию Будущего в своих вполне прагматических целях: «В то время как финансовые инвесторы, -- заявляет «гуру осмысления интернета» Мануэль Кастельс, -- пытаются делать деньги на своих прогнозах будущего состояния рынка или просто держа пари на него, интернет-предприниматели торгуют будущим, потому, что они верят, что смогут построить его. Используя свой технический опыт и знания, они создают продукты и процессы, которые, по их убеждению, смогут завоевать рынок. Следующий важный шаг -- убедить финансовые рынки в том, что будущее начинается именно здесь (курсив мой. -- Б. С.), а затем попытаться во что бы то ни стало продать эту технологию пользователям, произведя соответствующую прогностическую под подготовку» [4, с. 76].
Положенность проективности как базовой характеристики новоевропейского сознания и культуры отнюдь не означает, что предшествующие эпохи и культуры и соответствующие им типажи сознания не знали и не фиксировали горизонта будущего. Подобное утверждение вряд ли корректно и оправдано: даже в мифологическом сознании практики гадания недвусмысленно указывают на экзистенциальное беспокойство перед грядущим и наступающим. Человек всегда и везде был обеспокоен настающим будущем, планировал, стремился предвидеть, что его ожидает в отдаленной и не очень временной перспективе. Однако лишь в новоевропейской ментальности можно зафиксировать четкую и недвусмысленную преференцию будущего, т. е. ту ситуацию, когда горизонт будущего доминирует и подчиняет себе все остальные временные горизонты. Более того, зона будущего не просто оказывается доминирующей, но и методично и рационально выстраивает саму себя, которое -- увы -- не столь уж подручно и послушно. Именно поэтому в структуру новоевропейского сознания вмонтирована «матрица» апокалипсиса, который, как известно, все равно произойдет не так, как его ожидают, предсказывают или пророчат.
Всеобщая/универсальная история и історизм новоевропейского сознания
Эсхатологизм новоевропейского сознания тесно сплетен с его историчностью, а если более точнее, то с универсальной историчностью. Подобное переплетение -- это характерная особенность новоевропейской ментальности: эсхатологизм вовсе не обязательно предусматривает сочлененность с историзмом, и многие культурные традиции и соответствующие им типажи сознания, например восточные традиции, ожидая или «конституируя» грядущие катастрофы, не выстраивали универсального видения исторического процесса.
Рассмотрим поэтому более подробно универсальный историзм, фиксируя его как определенную размерность определенного типа сознания, а именно новоевропейского сознания. Особо подчеркнем, что речь сейчас не идет о «реальной истории», т. е. не о номенклатуре фактов, свидетельств, останков, преданий и т. п., но именно о «матрице» сознания, т. е. мы будем сейчас говорить не об объективной реальности истории человечества, о фактах, событиях и т. п., а о том, как течение истории, факты, события осмысляются, согласно какой схеме они оформляются, символически проживаются и т. п.
Прежде всего, новоевропейский историзм как размерность сознания имеет свою историю: он «вырос» из религиозного историзма христианства. Сама ситуация формирования и развития новоевропейского типажа сознания довольно интересна. Новоевропейское сознание и культура не просто «вдруг» появились на «пустом, не занятом месте», как это было, например, с греческой культурой, которая почти не связана генетически с предшествующими на том же географическом пространстве культурами (например, критской). Новоевропейская культура вырастала на почве средневековой традиции, и именно поэтому многое из предшествующей культуры, архетипов, моделей, паттернов и т. п. предшествующей культуры оказалось включенным в становящуюся новоевропейскую культуру и ментальность. Конечно, большой пласт паттернов и символизма предшествующей культуры подвергся символической и онтической перекодировке, происходили замещения и деконструктивные преобразования. Подобной перекодировке была подвергнута историческая размерность сознания.
Что фактически произошло, если кратко. Христианская модель истории в основных своих позициях сохранилась, но была «деконструирована» в нескольких узловых позициях. Прежняя модель исторического постижения основывалась на следующем:
наличие фигуры Бога как трансцендентального означаемого исторического процесса, т. е. того, что означивается (Провидение) в истории человечества;
фиксация конца, он же -- смысл, истории;
осмысление роли человека как своеобразной «марионетки», которая вписывается в своих деяниях и помыслах в общеисторическую перспективу.
наличие временной перспективы Будущего;
универсальное видение исторического процесса: в христианскую историю сотворения и уничтожения мира вписывается любой феномен мироздания.
Почти все указанные позиции универсально-исторической размерности христианского типа сознания сохранились, будучи, конечно, перекодированы в согласии с общим дрейфом секуляризации. Это относится прежде всего к фигуре так называемого трансцедентального означаемого, или Бога (Провидение). В новой ментальности происходит «секуляризационное» перекодирование-замещение: место всевластного Бога в новой конфигурации истории занимают так называемые законы исторического движения. Именно закон исторического движения -- то, что, фактически «контролирует» ход истории и предопределяет историческую интерпретацию прошедших событий, конечно, развертывая историческое повествование согласно новым правилам научного дискурса. Сама же научная тематизация нового варианта универсальной истории была реализована через несколько веков после кристаллизации новоевропейского историзма: первые попытки рассмотреть исторический процесс с подобной позиции, подкрепленные новым аппаратом познания, можно выявить лишь во времена Френсиса Бэкона. Само зарождение новой культуры и ментальности справедливо отнести ко временам раннего Ренессанса в Италии.
Эпоха расцвета универсальной модели постижения истории -- это уже конец XVIII в. и весь ХК в. К универсальной модели истории прибегали и Вико, и Гегель, и Шеллинг, и Конт, Спенсер иМаркс и Энгельс. Конечно, фигура трансцедентально- го означаемого у каждого из мыслителей, а именно закон исторического движения, разная. У Гегеля -- это диалектика абсолютного духа, которая на методологическом уровне прописывается как диалектика понятия, а у О. Конта -- стадийность исторического движения. Но суть от этого не меняется: историческое означивание трансцендентального означаемого не только предопределяет поток и смысл исторических событий, но и предусматривает минимальную значимость роли индивидуального актора исторического процесса, а именно конкретно человека, конкретной исторической личности.
Таким образом, сама история новоевропейского историзма не очень долга и фактически измеряется тремя последними веками, а начало заката универсальной истории в целом «совпало» написанием О. Шпенглером книги «Закат Европы». После «истории об истории заката Европы» мало кто из философов или историков отваживался на создание всеобъемлющей новой версии универсальной истории, разве что можно упомянуть концепцию истории Арнольда Тойнби. Но несмотря на то что научная мысль уже не отваживалась на создание очередных универсальных историй, сознание европейца XX в. -- это сознание, «инфицированное» историзмом, а потому доминирующим концептуальным каркасом этого сознания является именно универсальная история, в том или ином виде или ракурсе предстающая в работах историков и теоретиков истории.
Вместе с тем в конце XX в. мы безусловно можем наблюдать тенденцию дальнейшего распада и деградации универсально-исторической матрицы. Вероятно, это происходит потому, что изменяется как типаж сознания, так и европейская и мировая культура, проживающая в ситуации глобализации, которая представляет собой экспансию тотальной деструкции и кластеризации реальности. Весомый вклад в кардинальную трансформацию сознания глобальной культуры современности вносит возникновение новой медиальной среды интернета, фактически не создающей добавочное культурное и коммуникативное «пространство», но формирующей новую реальность, реальность виртуального мира, обладающую уже онтическим и культурным приоритетом. В этой новой реальности все меньше и меньше места остается историчности как таковой: вневременность дигиталь- ного пространства постепенно «разъедает» историзм. Именно такова ситуация современности, которую можно уже маркировать как постсовременность, постреальность, смартреальность и т. п. В этой постсмартреальности возникают новые культурные и онтические диспозитивы и императивы и, соответственно, новые модели и размерности сознания, а прежние либо утрачивают свои доминирующие позиции, либо подвергаются существенной деформации и деконструкции. Это, без сомнения, относится и к историзму, и к существующему с ним бок о бок эсхатоло- гизму новоевропейского сознания, принимающим довольно прихотливые формы.
Постреальности постсовременности и соответствуют постисторизм и постапокалипсис, какие бы анекдотичные формы они не принимали. И мы остановимся в заключительной части статьи на некоторых примерах современного конца истории и постапокалипсиса, которые мы можем обнаружить в работах Ф. Фукуямы и Ж. Бодрийяра, рассматривая их не только как фиксацию судьбы универсальной истории как интерпретационной модели в новой смарт-, постреальности, но и как описание того персонажа, а именно последнего человека, человека масс, который оказывается фактически «могильщиком» этой самой универсальной истории.
И эта фигура, как нам представляется, не случайна, ибо то, как определяется и самоопределяется человек, является тем, что задает горизонт конституирования всей культурной реальности, в том числе того, каким образом человек полагает себя в историческом горизонте. Именно то, каким образом позиционирует и определяет себя человек, является центром так называемой метафизической позиции (М. Хайдеггер), которая во многом предопределяет саму конституируемую реальность, в том числе в ее историческом горизонте: «Метафизическая позиция определяется: 1) способом, каким человек в качестве человека является самим собой, зная притом самого себя...» [5, с. 115]. То, каким образом мы (и, конечно, сам человек) определяем человека, является тем, что во многом объясняет то, каким образом человек интерпретирует, осмысляет и символически инфицирует временной горизонт истории. А потому та историческая модель, которая используется в современной ситуации, определяется тем, какой человек в ней является актором и интерпретатором исторического свершения. К сожалению, современный человек -- это не пророк и не богоборец Прометей, но довольно «спокойная» фигура «последнего человека», человека толпы и масс.
Постисторический актор истории: последний человек масс
Великие события, как известно, протекают не с «шумом и треском» (хотя и такое случается, конечно), но тихо и незаметно. Именно таковой сценарий современного постапокалипсиса постистории. И связан он не только с тем, что исчезает или перекодируется «классическое» сознание новоевропейской культуры (а значит, и вся новоевропейская культура), но и с тем, что вместо «героичности» универсальной истории с ее иногда кровавыми, а иногда фантастически прогрессивными событиями мы оказываемся в некоем «болоте» неподвижного состояния общества. И это -- при всех динамике и конкуренции, царящих везде! Давайте с этим разберемся, используя идеи и работы двух довольно авторитетных и в целом прозорливых мыслителей, а именно Ф. Фукуямы и Ж. Бодрийяра.
Наверное, наиболее известный «эсхатолог» современности -- это Фрэнсис Фукуяма. Именно он ввел в научный оборот титул «конец истории», вполне отвечающий правилам современной презентации любого научного, политического, культурного и т. п. концепта или феномена: титул шокирующий и эпатажный. Правда, эти правила не так уж современны: эпатажность -- неотъемлемый атрибут авангардного искусства, да и вся научная и культурная традиция новоевропейца всегда ориентирована была на новацию. Сам титул «конец истории» в принципе вполне вписывается в ту динамику «смертей» и «концов», которые в последние сто лет сопровождали научную гуманитарную рефлексию: от «заката (сумерек) Европы» О. Шпенглера до «смерти автора» у Р. Барта или смерти книги. Так что при всей «пугающей» и «шокирующей» зоне смерти название и основные позиции Фукуямы не слишком уж необычны и новы. Тем более что в самой работе речь идет не о каком-нибудь эсхатологическом сценарии для человечества, а о том, что определенная модель исторического движения подходит к своему концу.
Однако нас интересует, как мы уже указывали, не «реальная история» или то, как сочленяет и осмысляет Фукуяма исторические события, но модель его интерпретации истории, т. е. те формы и модели, которые переводят «ноуменальную историю» в ее феноменальный вид. А потому то, что говорит Фрэнсис Фукуяма о «конце истории», мы будем анализировать как конец или завершение определенной интерпретационной модели, а именно универсальной модели истории. Хотя, повторим, сам Фукуяма рассуждает об истории, или о том, что он маркирует как «История с большой буквы»: «.. .то, что, по моему предположению, подошло к концу, -- это не последовательность событий, даже событий серьезных и великих, а История с большой буквы -- т. е. история, понимаемая как единый, логически последовательный эволюционный процесс, рассматриваемый с учетом опыта всех времен и народов»[6, с. 6]. Именно подобным образом мыслили историю новоевропейские философы истории: «Такое понимание Истории более всего ассоциируется с великим немецким философом Гегелем. Его сделал обыденным элементом интеллектуальной атмосферы Карл Маркс, свою концепцию Истории заимствовавший у Гегеля.» [6, с. 6].