Постапокалипсис и постистория
Б.Г. Соколов
Аннотация
В современном сознании сохраняется «классическая» для новоевропейской ментальности историчность и эсхатологичность, принимая вид постисторичности и постапо- калиптичности. Подобное состояние историчности можно зафиксировать в моделях рассмотрения исторического процесса и ожидания конца истории как работах современных авторов, так и на уровне «повседневных» практик, использующих и эксплуатирующих историю и фигуру апокалипсиса. Стоит отметить, что современные ожидания апокалипсиса носят уже не столь трагический характер, а исторический процесс выстраивается в логике «конца истории». Все это позволяет маркировать современную ситуацию как ситуацию постисторизма и постапокалипсиса, которые развертываются с новыми диспозитивами постинформационного общества. В данной статье предлагается как выявление основных позиций и генезиса историзма и тесно с ним связанных ожиданий конца истории, но и нескольких современных концепций истории. Сам анализ ведется не с позиций «адекватности» или «ложности» предлагаемых концепций, но с позиций выявление в подлежащих рассмотрению концепций структуры и исторической размерности сознания автора. С этой точки зрения концепции рассматриваемых в статье современных авторов -- это отражение новой постисторичности «постинформационного» сознания. Как примеры современной постисторичности и ее отличий от «классического» историзма и эсхатологизма новоевропейской традиции автор статьи рассматривает историзм в работах современных мыслителей Ж. Бо- дрийяра и Фр. Фукуямы. Исторические концепции Фукуямы и Бодрийяра отражают современное состояние историзма, который можно маркировать как постисторизм, который, все еще сохраняя прежнюю «ностальгию» по истории, уже не фиксирует в современности, несмотря на возрастающую скорость перемен и перерастанию общества в глобальное кластерное постиндустриальное общество, кардинальное развитие и акторов, которые способны это развитие реализовать.
Ключевые слова: постапокалипсис, постистория, историзм, Фукуяма, Бодрийяр, история сознания, новоевропейская культура.
Abstract
The post-apocalypse and the post-history*
B.G. Sokolov
In the modern consciousness, they keep the “classical” historicity and eschatology taking the form of post-historicity and post-apocalypticism. Such a state of historicity can be recorded in models of the consideration of the historical process and the expectation of the end of history, both in the works of modern authors and at the level of “everyday” practices that use and exploit the history and the figure of the Apocalypse. It is worth noting that modern expectations of the Apocalypse are no longer so tragic, and the historical process is built in the logic of the “end of history”. All this makes it possible to label the current situation as a situation of post-historicism and post-Apocalypse of post-information society. This article suggests both the identification of the main positions and genesis of historicism in modern concepts of history. The analysis itself is conducted not from the standpoint of the “adequacy” or “falsity” of the proposed concepts, but from the standpoint of identifying the structure and historical dimension of the author's consciousness in the concepts to be considered. From this point of view, the concepts of the modern authors considered in the article are a reflection of the new post-historicity of the “post-informational” consciousness., The author of the article considers historicism in the works of modern thinkers J. Baudrillard and Fr. Fukuyama as examples of modern post-historicity and its differences from the “classical” historicism and eschatology. The historical concepts of Fukuyama and Baudrillard reflect the current state of historicism, which can be labeled as post-historicism, which still retains the former “nostalgia” for history, no longer fixes in modernity, despite the increasing speed of change and the growth of society into a global cluster post-industrial society, cardinal development and actors who are able to realize this development.
Keywords: post-apocalypse, post-history, historicism, Fukuyama, Baudrillard, history of consciousness, New European culture.
Конечно, ныне апокалипсис уже не тот. «Мельчает» и «мутирует» в соответствии с общим дрейфом культуры на сиюминутность и «жареность». В самом деле, на памяти людей моего поколения ожиданий «апокалипсисов» было несколько. Одни были масштабом поменьше и локальные, другие -- покрупнее и захватывали в сети нервного напряжения глобальные аудитории. Наиболее известные -- это ожидание «конца света» в 2000 и 2012 гг. Первый «апокалипсис», 2000 г., резуль- тировался в беспокойство по поводу возможного сбоя компьютерных систем: «В конце девяностых мир переживал за компьютерные системы, которые обещали вот-вот отказать. Эксперты запугивали, что при наступлении 2000 г. софт не сможет корректно обработать дату, и мир погрузится в хаос: отключатся платежные системы, биржи встанут, откажет любая электроника» [1].
Результат этого «апокалипсиса-2000» поэтому оказался комично предсказуем:
«Первого новорожденного в 2000 г. в Дании зарегистрировали столетним.
Клиент салона видеопроката в Нью-Йорке вернул кассету с фильмом “Генеральская дочь” вовремя, но получил штраф в 91 250 долларов за просрочку длиной в век. Ошибку немедленно исправили.
Перевод в 6 миллионов долларов от 30 декабря 1899 г. поступил на банковский счет жителя Германии. История умалчивает, как долго он продержался миллионером.
Подверженная багу 2000 года полицейская система превратила подростков в стариков. Криминальные сводки рассказывали о сексуальных домогательствах в отношении 83-летней женщины от 80-летнего мужчины и двух пропавших подростках в возрасте 83 и 84 лет» [1]. И никаких всадников, никаких снятий печатей, и уж -- упаси Бог -- никакого последнего Страшного суда над грешниками...
Второй «апокалипсис», «апокалипсис-2012» не менее курьезен. Вот как описывает его ожидание эсхатологически-инфицированными и экзальтированными нашими современниками «Википедия»: «Конец света в 2012 году -- комплекс широко распространенных эсхатологических заблуждений, согласно которым 21 (или 23) декабря 2012 года должен был случиться глобальный катаклизм или произойти фундаментальная трансформация мира. Эта дата рассматривалась как последняя в 5125-годичном цикле мезоамериканского календаря, построенного на основе длинного счета. Для обоснования даты были предложены различные теории, такие как теория “галактического выравнивания” и нумерологические формулы, но ни одна из них не была признана в научной среде» [2].
Стоит ли особо акцентировать, что ничего подобного не случилось, несмотря на постоянный и подогреваемый СМИ новостной шум? Полагаю, что нет.
Да и -- если честно сказать -- никто особенно в эти «апокалипсисы» не верил, подобно тому, как мало кто верит в астрологические прогнозы или пророчества различных «Ванг».
Но при всей этой пародийности и комичности факт остается фактом: в нашу культуру и наше сознание вмонтирован эсхатологизм, пускай он и принимает ныне карикатурные формы. И это -- не только отражение болезни нашего новоевропейского сознания, но и вполне определенная модель, матрица, структура сознания, которая постоянно означивается в реальности. Пускай и в довольно комичном виде. Именно по этой причине -- вмонтированности в наше сознание эсхатологиз- ма -- не счесть примеров постоянного ожидания завершения истории, от видений разного рода пророков или фильмов-катастроф до «научно-обоснованных» моделей завершения истории или гибели вселенной.
Итак, «диагноз» новоевропейского сознания: вмонтированный в его структуры и формы эсхатологизм, ожидание завершения истории. Конечно, подобная конфигурация типажа сознания, бережно сохраняющая архетип завершенности, тесно связана с двумя моментами. Первый -- это приоритетная фиксация временной зоны будущего, которое довольно резко оторвано от горизонта настоящего и прошлого. Причем эта оторванность зоны Будущего полагается преференция по отношению к прошлому и настоящему. Второй, не менее важный, момент, который, как и первый, «материализуется» в каждом индивидуальном сознании представителя нашей культуры, -- это историзм, принимающий вид универсальной истории, т. е. универсальный историзм. Речь идет о том историзме, который является универсальной моделью описания временного как истории стран, народов, наконец, всего человечества, так и всей конституируемой нами реальности.
Сам эсхатологизм как модель функционирования новоевропейского сознания связан с проективностью и историчностью данного типа сознания. Именно эти два взаимосвязанных момента мы рассмотрим более подробно.
Проективность и фигура Будущего
Когда в своей работе «Закат Европы» О. Шпенглер критикует примитивную и европоцентричную по своей сути схему стадий исторического развития «Древний мир -- Средние века -- Новое время», предлагая понимать историю как историю различных культур, он фиксирует одно довольно интересное обстоятельство, которое касается происхождения этой схемы: «Схема “Древний мир -- Средние века -- Новое время” в своем первоначальном замысле есть создание магического мирочувствования, впервые выступившее в персидской и иудейской религии со времен Кира, получившее в учении книги Даниила о четырех мировых эпохах апокалиптическую редакцию и принявшее форму всемирной истории в после-христи- анских религиях Востока, прежде всего в гностических системах» [3, с. 147].
И немного далее: «Лишь на западной почве путем добавления третьей эпохи -- нашего “Нового времени” -- в картину эту проникла тенденция движения. Восточная картина была покоящейся, замкнутой, застывшей в равновесии антитезой с однократным божественным действием в самом центре. Воспринятая и несомая человеком совершенно нового типа, она вдруг растянулась -- и притом так, что никем не была осознана странность подобной перемены, -- в гештальт некой линии, ведущей вверх или вниз от Гомера или Адама -- возможности нынче обогатились индогерманцами, каменным веком и человекообезьяной -- через Иерусалим, Рим, Флоренцию и Париж, в зависимости от личного вкуса историка, мыслителя или художника, с неограниченной свободой интерпретировавших эту трехчастную картину.
Таким образом, к дополнительным понятиям язычества и христианства прибавили заключительное понятие “Нового времени”, которое по своему смыслу не допускает продолжения процедуры и, после неоднократных “растягиваний” со времен крестовых походов, оказывается неспособным к дальнейшему удлинению. Молчаливо придерживались мнения, что здесь, по ту сторону Древнего мира и Средних веков, начинается нечто окончательное, Третье Царство, таящее в себе каким-то образом некое исполнение сроков, некую кульминацию, цель, постижение которой каждый, начиная со схоластиков и до социалистов наших дней, приписывает только лишь себе» [3, с. 148].
В этих пассажах О. Шпенглер не только фиксирует генезис и развитие универсального и эсхатологического понимания истории, но и выделяет один существенный момент, который нас интересует сейчас, а именно продление-растягивание (вплоть до бесконечности) истории и, соответственно, возникновение совершенно уникальной зоны Будущего, которого не знала ни Античность, ни иудейская культурная традиция. Фактически речь идет о так называемой проективности, преференции зоны Будущего, которая возникает как экзистенциальное и страстное ожидание апокалипсиса у ранних христиан. Как раз это ощущение близости того Будущего, которое вынесено за пределы истории как конкретного человека, так и человечества вообще, эсхатологизм, породило те жертвенность и фанатизм, которые были свойственны в гипертрофированном виде первым христианам. Именно подобное мироощущение было свойственно первому поколению (и, конечно, последующим поколениям) последователей Христа, которые создали фактически особую «зону», «стиль» проживания времени, в котором Будущее «подавляло» другие времена и центрировало их смысл на себе. Конечно, статус и смысл будущего в эсхатологии раннего христианства отличаются от того будущего, которое «вмонтировано» в понимание и проживание времени в новоевропейской культуре, однако в своих сущностных моментах раннехристианское временение, в котором будущее представляется как доминирующий и центрирующий горизонт временения, во многом тождественно новоевропейскому пониманию и смыслу временения.
Итак, мы зафиксировали преференцию будущего как характеристику новоевропейской ментальности, сознания, а также его исток в предшествующих культурных традициях. Структура временения, в которой зона будущего обладает онти- ческой и экзистенциальной преференцией, по своей сути проективна, ибо определяет центрацию временения на открытом горизонте будущего. В этом горизонте временения историчность всего сущего (т. е. погруженность в историческую перспективу и размерность) определяется из будущего: не настоящее пишет историю (о чем немало сказано и говорится поныне в свете постоянных пересмотров и боев за единственно верное понимание истории), но именно будущее. Именно будущее, а не настоящее определяет смысл и значение исторического события и исторического свершения. Примат будущего выстраивает, таким образом, проективность историзма, т. е. его центрирование и определенность из будущего. Однако темати- зация и научная фиксация самой проективности произошли значительно позднее того времени, когда были созданы наиболее значительные универсальные истории (от Вико и Гегеля до Маркса и Шпенглера). Лишь на рубеже XIX и XX вв. в области философской рефлексии была зафиксировано то сущностное свойство человеческой экзистенции, которое маркировалалось сначала как интенциональность (разрывающая данность наличного), а потом проективность. Именно в XX в. фиксация и тематизация преференции зоны Будущего стали важнейшими положениями философской антропологии (М. Шелер, Г. Плеснер) и экзистенциальной мысли. Конечно, эти два философских течения с разных философско-культурных позиций описывали и исследовали проективность как базисную характеристику человека, различаясь «в деталях», но в сущности сходясь в том, что горизонт Будущего является зоной онтической преференции. историзм постинформационный сознание ментальность
Конечно, в формате экзистенциальной или философско-антропологической мысли проективность полагалась как свойство человека вообще, т. е. свойство, не зависящее от того, к какой культурной традиции принадлежит конкретный человек, его сознание или его научная концепция. Однако наш беглый анализ истоков проективности, которая уходит своими корнями в раннехристианскую эпоху (и даже раньше), показал, что временная преференция будущего, которая является «основой» формирования проективности, свойственна не каждой культуре и, соответственно, не каждому типажу сознания. Сознание человека прекрасно работало и продолжает работать в той ситуации, когда не существует примата и преференции будущего. Как иллюстрацию подобного положения дел мы можем привести пример ряд языков, фиксирующих схему временения в своих глагольных формах, в которых отсутствует будущее время. Стоит ли говорить о том, что проективность без наличия будущего для подобных типов языков и соответствующих им типажей сознания, не представляется возможной.