Это позволяет нам сделать вывод о том, что парадокс современной политической идентичности россиян заключается в её латентном характере: она подвергается изменениям, как зеркало, отражая общественные трансформации, однако обратного процесса не генерирует. Исследователи говорят о наличии симптомов «капиталистического застоя»1: внутренние политические убеждения населения не порождают видимых действий, люди неохотно демонстрирует собственную политическую позицию, оставаясь пассивными членами политического «хора» современной реальности.
Ещё одну возможность для изучения политической идентичности даёт оценка совпадения личных интересов с программой партии, самооценка по шкале «правые - левые».
Политическое равнодушие становится признаком времени. Оно даёт возможность безболезненно отказываться от одной идентичности и выбирать другую. Если раньше гражданин был предрасположен к достижению собственного благополучия через развитие общества, то современный индивид - участник политического процесса «склонен быть равнодушным, скептически настроенным или настороженным по отношению к "общему благу" или "справедливому обществу". Но равнодушием дело не ограничивается: сегодня россиянину зачастую просто непонятно, как поступить с возникшим взаимодействием разных, ранее противоборствующих ценностей, определить, что лучше - коммунизм или демократия для общества и для него лично.
Несмотря на то что, согласно исследованиям ВЦИОМ, симпатии россиян в большей степени склоняются в «левую» сторону, чем в «правую» (так, с 2006 по 2007 г. количество «левых» только возрастало - с 36% до 42%), очевидно, что электоральный выбор россиян не находится в прямой зависимости от их тяготения к идеям данной направленности - за КПРФ голосуют всё меньше.
Эта парадоксальная особенность связана с тем, что сегодняшние «левые» уже не те, что прежде. Сторонники коммунистической идеологии составляют чуть менее 10% от всей совокупности россиян. Зато более чем в 2 раза больше совсем других «левых» - так называемых левых государственников, социал-патриотов, которые считают необходимым воссоздание сильного и социально-ориентированного государства, но отнюдь не под руководством коммунистов. Таких, по данным ВЦИОМ, около 27%, и именно от них большая часть электората перетекла в сторону центристов.
В случае с «правыми» также видится парадокс: стоило их рейтингу опуститься до абсолютного минимума, как образовалась внушительная группа правоцентристов, ратующих за сочетание сильного государства и рыночной экономики (15,6%). Эта группа, выступающая за возрождение сильной и социально-ориентированной страны, в глазах избирателей слилась с нынешней «партией власти» (хотя ранее «правые» делали акцент на индивидуальные права и свободы).
Наряду с трансформацией политических течений в постсоветской России неоднократно изменялась сама концепция развития государства: от либеральной модели 90-х к государственному капитализму, потом - к «суверенной демократии». А ведь каждая из этих трансформаций требовала переосмысления политической идентичности граждан, встраивания старых убеждений в новую, к тому же подверженную постоянным изменениям систему координат.
Неудивительно, что в условиях разрыва социума и политического вектора развития «общественное сознание стало полниться парадоксами - воззрениями и убеждениями, включающими в себя ранее не сочетавшиеся друг с другом представления». Открытости, динамизму социума (усиленным всё более активным вовлечением России в мировое сообщество) стали сопутствовать неопределённость и иррациональность. Доля сторонников модернистского мировоззрения сократилась, а традиционалистов - возросла.
В то же время общественное сознание перестало болезненно реагировать на социальные перемещения и кризисы идентичности. Прошла былая ненависть и бичевание ушедших лидеров. Парадоксально, но если ещё недавно по всей стране избавлялись от памятников Ленину и пытались заклеймить коммунизм, то сегодня, согласно результатам интернет-голосования «Имя Россия», к наиболее значимым личностям в отечественной истории респонденты одновременно с Александром II и П.А. Столыпиным отнесли В.И. Ленина и И.В. Сталина.
Другой пример: за последние 15 лет изменилось отношение россиян к понятию «коммунизм». Если в 1992 г. он воспринимался, скорее, со знаком «минус» (15% положительных отзывов и 49% отрицательных), то в 2007 г. мнения респондентов разделились почти поровну (+39%, -39%). Оценки «капитализма», напротив, за это время ухудшились: в 1992 г. отношение к нему было неоднозначным (+32%, -34%), сейчас же оно скорее негативное (+26%, -50%).
Очевидно, отойдя от однозначной оценки политических процессов и их фигур, россияне принимают правила игры нелинейной динамики, где каждое явление амбивалентно, и более не стремятся делать серьезные ставки на ту или иную политическую идентичность в ускользающей и постоянно трансформирующейся реальности. Политическая идентичность становится зыбкой, колеблющейся и остро нуждается в создании опоры извне.
Что может быть такой опорой? Как это ни парадоксально, но современную Россию объединяет безмолвное противостояние с властью. Политическая идентичность многих россиян едина в своем отрицании партий: по данным некоторых опросов почти две трети российских граждан (64%) не поддерживают никаких политических объединений. В России социально-политическое отчуждение людей от государства приобретает необратимый хронический характер.
Парадокс заключается в том, что, несмотря на всё сказанное, государство остается для россиян сверхценностью. За последние 7 лет 80-85% респондентов выступали за восстановление сильной роли государства во всех основных отраслях народного хозяйства (хотя готовы допустить частный капитал в здравоохранение, образование, торговлю и средний бизнес). Эксперты называют такое видение политического развития страны «прагматической селекцией»: с одной стороны, россияне приветствуют демократические ценности (свободу слова и СМИ поддерживают 70%; свободу выбора [органов власти] - 70%; предпринимательства - 58%; свободу передвижения - 60%); с другой - готовы добровольно смириться с изменением Конституции и некоторым усилением авторитаризма. Налицо парадокс политической идентичности, заключающийся в противостоянии «желания дальнейшего развития демократии и всё отчетливее проявляющегося стремления к авторитарной власти».
Таким образом, всё то, что формирует единство политического сознания современных россиян, - противостояние власти наряду со стремлением к сильному государству; политическая пассивность, которой сопутствует высокий уровень интереса к политике и общественной деятельности; высокие оценки демократии наряду со склонностью к авторитаризму - строится на парадоксах. На современном этапе обнаружился разлад человека с самим собой, с социальными институтами, в рамках которых он функционирует, с институциональными группами, членом которых он является.
Изучение динамики выявленных нами в данном исследовании парадоксов политической идентичности является сегодня одной из наиболее актуальных задач, поскольку даёт реальную возможность получить представление о сложности политических процессов, продолжающихся в современной России.
.2 Политическая идентификация и политическая идентичность
Любая идентичность предполагает акты самоидентификации: проекцию простой структуры субъективности («Я» есть «Я», «Мы» есть «Мы» и т. п.) в мир. Так и политическая идентичность предполагает, что в любом своем опыте сознание узнает самое себя. Но сознание ограничено, а политическая
реальность безбрежна и запутана. Поэтому нужны когнитивные средства, позволяющие политическому сознанию формировать и сохранять свою идентичность.
Не с каждым политическим сообществом возможна политическая идентификация. Политическое сообщество должно иметь свой уникальный символический язык. Зачастую, например, политические партии трудно идентифицируемы по своим политическим программам и партийному имиджу, поэтому политическая идентичность далеко не всегда предполагает партийную принадлежность. Для современной политической коммуникации характерен взаимный перехват идей и лозунгов, размытость и метафоричность понятий, неопределенность «друзей» и «врагов». Все это существенно затрудняет идентификацию с политическими акторами, рождая, с одной стороны, инфляцию символических значений, а с другой - большую потребность в «настоящих символах».
Любая идентификация, даже если она не вполне осознана человеком, является однозначным и консервативным актом, поскольку включение «Я» в какое-то одно сообщество одновременно подразумевает его исключение из других сообществ. Как только «Я» присваивает себе какое-то имя («Я солдат партии»), сразу же на место более или менее осознанного выражения политической «самости» вступает идентификационное отношение как полное совпадение образа и предмета, обозначающего и обозначаемого. Правда, для любо социальной идентичности такое совпадение есть лишь один и моментов, а не вся ее реальность. Ведь человек может необязательно проговаривать, но утверждать своим поведением, и притом не вполне осознанно: «Я - русский, а не татарин»; «Я - либерал, а не консерватор» и т.п. Или некто может настойчиво и вполне искренне называть себя «либералом» (и хотеть быть либералом, вопреки внутренним сомнениям), но при этом питать некоторую «слабость» к ультраправой политической эстетике. Можно сказать, что политическая идентичность выражается в разного рода политических идентификациях (прежде всего идентификациях с политическими символами), а не только в политической самоидентификации (т.е. сознательном отнесении себя к какому-либо политическому сообществу). Другими словами, политическая идентичность не совпадает с политической самоидентификацией, которая выступает одним из ее проявлений. На принципиальность такого рода несовпадения указывает Т.Г. Стефаненко при анализе этнических отношений, но, как это справедливо в отношении любой социальной идентичности.
На первый взгляд кажется, что сфера политики, в отличие, например, от повседневных отношений, предполагает обобщенно-идеологическое определение целей деятельности, а политическая идентичность - «отрефлектированную» политическую идентификацию. Отмечается также, что современная социальная идентичность характеризуется особой ролью в ней сознательных компонентов, а также ориентацией на «разотождествлённость» индивида и группы, на саморефлексию и самоидентификацию. Действительно, в постсоветском российском обществе наблюдалось повышение роли индивидуального самосознания в оценке и конструировании политических идентичностей. Вместе с тем не следует переоценивать возможности личного самосознания в образовании политической идентичности. Эти возможности ограничены, во-первых, существенной ролью бессознательных механизмов в формировании любой идентичности и, во-вторых, современными манипулятивными социальными технологиями которые задают «правильные» символические контакты между членами социальных сообществ, изначально униформируя идентификацию с наиболее важными политическими символами.
Помимо самоидентификаций, политическая идентичность может выражаться в разного рода иных идентификациях. Например, в стихийном (и потому не совсем осознанном) включении индивида в нестабильные политические группы или в его идентификации с политическими сообществами не прямым и цельным, а косвенным и частичным образом: через перехват отдельных лозунгов, оценок, сценариев и стереотипов» поведения и т.п. Важно, что во всех этих формах политической идентификации ее предмет сохраняет для «Я» (как субъекта идентификации) символическое значение.
Таким образом, политическая идентичность подразумевает не только единовременные акты «самоназвания», но представляет собой в целом открытый, ироничный и незавершенный ряд идентификаций. Подведение «Я» под политические символы не является при этом самоцелью; зачастую политические самоидентификации индивидов оказываются лишь метафорами их субъективных страхов и надежд. В конце концов, само понятие идентичности предполагает родовую сущность человеческого сознания, позволяющего индивиду выделиться из окружающего мира (ситуации). Смысл идентичности состоит не только в том, что «Я» отождествляет себя с какими-то социальными категориями, но и в том, что оно утверждает свою уникальность посредством серии таких идентификаций.
В каком отношении стоит политическая идентичность к другого рода социальным идентичностям, и какая из политических идентичностей является наиболее значимой для протекания политических процессов? При ответе на данные вопросы следует иметь в виду, что все социальные идентификации дуальны по своей природе и включают в себя политический аспект. Фактом остается также, как заметил Бенедикт Андерсен, что люди скорее готовы умереть за свой народ (этническую группу, нацию), чем за свой класс или город. Возможно, это связано с тем, что этническая или национальная (в смысле Э. Ренана) принадлежности символически более убедительны для человека, чем идентификации с другими общностями. Но символическая убедительность означает здесь достаточно высокую степень политизации сознания. Так, признание индивидом своей этнической принадлежности, как правило, подразумевает его осведомленность о политических коллизиях, связанных с устрашающими или обнадеживающими перспективами для развития его этноса.
Глава 2. Политическая идентичность в рамках политического менеджмент
.1 Фактор национальной идентичности в политической имиджелогии
В ходе исследований политических коммуникаций о своих правах заявилo особое направление на пересечении политико-культурного анализа и разработки политических технологий, за которым закрепилось название "политической имиджелогии". В центре его внимания - проблема формирования "политического имиджа как искусства целенаправленного управления впечатлением в системе властных связей и отношений". Речь идет о репрезентации в публичной политике представлений о субъектах политического процесса - политических лидерах, партиях, движениях, группах интересов. Опираясь на конструктивистский подход и на сформулированный политический запрос, это направление приобретает самостоятельное значение в системе политического знания.
В ряду образов особое место занимают интегральные образы государства (как политического сообщества, ограниченного рамками определенной территории) и страны. Само понятие образа страны отмечено многозначностью содержания. Далеко не всегда оно сколько-нибудь соответствует реальному положению дел и объективным показателям национального развития. Характер представлений о себе и о своем месте в мире ("внутренний" образ страны) оказывает неоднозначное влияние на восприятие страны за ее пределами ("внешний" образ). "Внешний" образ ориентирован на представления о стране, сложившиеся за пределами национального культурного поля (что "другие" думают о "нас") и определяет ее "репутацию". "Внутренний" - строится на самооценке, но дополняется проекцией внутреннего восприятия за пределы национально-государственной общности (что "мы" хотим и считаем нужным рассказать о себе "другим"). В то же время позиционирование по отношению к "иному" и соотнесение себя с другими национально-государственными общностями всегда было и остается одной из основ утверждения собственной национальной идентичности.
С особыми, отличными от других неполитическими характеристиками коллeктивнoй идентичности связывается образ народа (нации). Он опирается на представления об известных людях, культурных образцах, особенностях психологического склада, социального и бытового поведения представителей того или иного национального сообщества, которые переносятся на восприятие сообщества в целом. При этом в самой дискуссии о нации в условиях постмодерна точка не поставлена, и динамика национальных имиджей отражает нынешнее ее состояние.
Хотя отсутствие четких теоретических подходов и терминологической строгости еще не позволяет, на наш взгляд, выделить изучение образа страны в полноценную самостоятельную область анализа, но наличие общественного запроса со стороны государства и со стороны бизнеса стимулируют быструю разработку теории и прикладного аналитического инструментария. А профессионализация сферы связей с общественностью и развитие виртуальной экономики формируют запрос на экспертов и аналитиков, умеющих работать с такими нематериальными активами, как образ страны или региона.