Известно, что Делагарди возглавлял регентский совет, управлявший Швецией во время малолетства Карла XI в 1660--1672 гг. После совершеннолетия Карла и тяжёлого финансового кризиса в стране в конце 1670-х гг. Делагарди попал в опалу и был отстранён от всех государственных постов. Следственная комиссия признала регентский совет и Делагарди виновными в плачевном состоянии государства. Последовавшая затем для выправления ситуации редукция поместий наиболее сильно ударила именно по бывшему канцлеру и фавориту: Делагарди лишился практически всех земель и огромного состояния. Поместье «Карл Белл», упомянутое Никитой Алексеевым, скорее всего является дворцом Карл- берг, которого Делагарди действительно лишился к 1683 г.
27 сентября гонец датировал новость о приезде в Стокгольм послов крымского хана. Рассказал московскому подьячему об этом их пристав, польский шляхтич Ян Светицкий, сопровождавший послов в Швецию и обратно по указу польского короля: «И король-де польский велел ему, Яну, быть у них в приставех и проводить до Стеколна, и наказал с ними возвратиться в Польшу» Там же.. О том, что именно было написано в крымских грамотах к шведскому монарху, Никите разузнать не удалось «А что в тех крымских грамотах писано было к свейскому королю, тово проведать невоз-можно» (Там же)., однако он отметил, что послы ехали на королевский приём в карете и преподнесли в подарок монарху «иноходца крымского».
Самый интересный эпизод в наблюдениях подьячего, на котором следует остановиться подробнее, связан с событиями в его родной столице -- со стрелецким восстанием. В начале 1680-х гг. Швеция стала резко менять внешнеполитический курс и вместо традиционного союза с Францией заключила альянс с противниками Людовика XIV-- Нидерландами и Священной Римской империей Zernack К. Op. cit. S. 114--119.. Поэтому, сообщая о дипломатических контактах шведского правительства с другими государствами, Никита Алексеев отметил одновременное пребывание в Стокгольме послов германского императора и французского короля. О последнем подьячий сообщал, что якобы «о том француском после розголошено в Стеколне, будто он, послыша о приезде цесарских послов х королю свейскому, не быв на приезде у короля, поехал на корабле во францусскую землю, а по подлинной ведомосты, что та розголоска затеяна для того, чтоб цесарские послы, послыша то, склоннея были с свеиским королем к союзу». Далее Никита описал свою встречу с французским дипломатом, и ввиду важности данного отрывка кажется целесообразным привести его полностью. «И был тот француской посол у Никиты на дворе с мастером церемоний с Александром Рудлибом тайным обычаем, назвав себя служилым человеком. Да мастер церемоний про него, что он француской посол, Никите не сказал. И будучи он с мастером церемоний у Никиты, за обедом спрашивал Никиты о московском поведении и о смятении, от чего и что учинилось. И Никита говорил, что милостию Божиею на Москве все тихо и смирно. И он показывал грамотки многие, писаны к ним из Риги и из Ругодива от тамошних жителей, а тем-де жителем сказывают будто из Новаго- рода и изо Пскова торговые люди, которые к ним ездят с товары своими. И Никита им говорил, что к нему грамотки с Москвы от свойственников есть, и в тех грамотках пишут, что милостию Божиею на Москве дал Бог все здорово. А как тот француской посол с мастером церемонием, быв у Никиты и обедав, пошли з двора, и про тово посла объявил Никите салдат, которой у Никиты на карауле стоял, и сказал, что-де таят ево для приезду цесарских послов» РГАДА, ф. 96, on. 1, д. 110, л. 39-40 об..
Данный эпизод следует разобрать подробно. Упомянутым французским послом в Стокгольме мог быть только Франсуа Базен маркиз де Бодевилль (Francois Bazin Marquis de Baudeville), действительно отозванный со скандалом из шведской столицы в конце сентября 1682 г. Repertorium der diplomatischen Vertreter aller Lander seit dem Westfalischen Frieden (1648). Bd. I (1648-1715) / Hrsg.v. L. Bittner und L. GroB. Oldenburg; Berlin, 1936. S. 234. Отчёт о встрече с французом не датирован в отписках Алексеева конкретным днем, однако представляется вероятным, что их разговор произошёл незадолго до отъезда Базена. Сведения Алексеева о тайном проживании французского посла в Стокгольме в королевских палатах являются крайне любопытными. Не исключено, что шведское правительство старалось вести двойную игру и продолжало за спиной имперских послов сношения с французским дипломатом. Визит маркиза на двор к Никите Алексееву имел чёткую цель -- разузнать подробности стрелецкого восстания и обстановки в Московском государстве. Вряд ли приходится сомневаться, что под «московским поведением и смятением» подьячий подразумевал именно события бунта. Известно, что сам Людовик XIV в переписке с Базеном упоминал миссию Алексеева и интересовался её задачами. Информация же о политической обстановке в России была важна для французского правительства в связи с разрабатывавшимся с лета 1682 г. планом по включению Московского государства в франко-прусско-датскую коалицию Gronebaum F. Frankreich in Ost- und Nordeuropa: Die franzosisch-russischen Beziehungen von 1648-1689. Wiesbaden, 1968. S. 93-97, коммент. 22.. Французский посол оказался неплохо подготовлен к разговору с московским подьячим и даже продемонстрировал некие «грамотки» от жителей Нарвы и Риги. Что же это были за документы?
Частично ответить на данный вопрос позволяет обращение к материалам Стокгольмского государственного архива, хранящимся в собрании Muscovitica в папке с донесениями шведского комиссара в Москве Кристофа Коха королевскому секретарю Йохану Бергенхиельму за 1679--1683 гг. Svenska Riksarkivet. Muscovitica, vol. 604. Листы в папке с донесениями не пронумерованы. Поскольку все упоминаемые в статье шведские архивные документы взяты именно из данного дела, в дальнейшем ссылки на конкретные письма будут даваться в тексте через указание даты их отправления. Биография Коха подробно разобрана в ряде современных работ Droste Н., Maier I. ChristoffKoch (1637--1711): Sweden's Man in Moscow // News in an Expanding World. The transformation of news from the Renaissance to the age of Enlightenment (в печати). См. также: Дженсен К, Майер И. Придворный театр в России XVII века. Новые источники. М., 2016. С. 98-108., поэтому ограничусь лишь основными датами его жизни. Кристоф Кох Сам Кристоф Кох подписывался именно как «Кох», но в шведской документации нередко писался на шведский манер («Кок»), В 1683 г. ему пожаловали дворянство, и его фамилия измени-лась на «фон Кохен»., родом из Ревеля, был немецкоязычным подданным на службе шведской короне. В 1655 г. в возрасте 18 лет он впервые оказался в Москве в качестве секретаря шведского резидента Иоганна де Родеса. В 1678 г. он уже сам был назначен шведским торговым представителем (фактором) в Москве. В его обязанности входила не только защита торговых интересов Швеции в России, но и ведение регулярной корреспонденции со шведской администрацией. Иными словами, Кох выполнял функцию наблюдателя и шпиона и подробно докладывал обо всём происходящем в российской столице. В Стокгольмском государственном архиве сохранилось большое количество писем Коха нарвскому генерал-губернатору за 1670-е гг. Об этих письмах см.: Казаков Г.М., Майер И. Иностранные известия о казни Степана Рази-на. Новые документы из стокгольмского архива // Slovene = Словкне. International Journal of Slavic Studies. Vol. 6. № 2. P. 210-243; Maier I. How Was Western Europe Informed about Muscovy? The Razin Rebellion in Focus // Information and Empire. Mechanisms of Communication in Russia, 1600-1850 / Eds. S. Franklin and K. Bowers. Cambridge, 2017. P. 113-151. С 1679 г., т.е. после вступления в должность фактора, Кох стал отправлять письма уже напрямую в Стокгольм Бергенхиельму. В марте 1680 г. царское правительство вынудило Кристофа Коха покинуть Москву ' Кобзарева Е.И. Указ. соч. С. 248., и в последующие несколько лет он находился преимущественно в Нарве. В те годы Кох сумел найти новых корреспондентов в русских городах. Полученные из России письма (от корреспондентов в Москве, Новгороде и Пскове, скорее всего шведских купцов) вместе со своим коротшім комментарием он пересылал из Нарвы в Стокгольм. Именно по этой схеме работала шведская информационная сеть и в «смутный» 1682 г. Заметим, что Никита Алексеев в своём рассказе о встрече с французским послом назвал сходный путь распространения информации -- через торговых людей из Пскова и Новгорода в Нарву и Ригу. Вряд ли стоит сомневаться, что под «грамотками» о московской смуте имелись в виду именно донесения Коха, главного шведского корреспондента в Нарве, или какие-то копии с них. Что касается упоминания Риги, то либо в данном городе находился ещё один шведский информатор, либо сам Кох отсылал туда копии с собранных донесений Вряд ли должен удивлять и тот факт, что письма Коха попали в руки французского посла, представлявшего осенью 1682 г. формально враждебную Швеции державу. Франция и Швеция на протяжении 1670-х гг. были союзниками, и продолжали сохранять тесные дипломатические контак-ты в следующем десятилетии, когда оказались участниками разных внешнеполитических коалиций. К тому же информация о восстании стрельцов не являлась секретной: о нём с июля 1682 г. писали многие немецкие газеты и брошюры (Welke М. RuBland in der deutschen Publizistik des 17. Jahrhunderts (1613-1689) //Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. Bd. 23. Berlin, 1976. S. 229-231)..
С мая 1682 г. количество получаемых Кохом донесений из Москвы заметно сократилось, по всей видимости, из-за восстания и боязни московского корреспондента за свою безопасность. Поэтому рассказы о бунте шведский агент получал преимущественно из Новгорода и Пскова. Наиболее обстоятельную и подробную информацию о событиях середины мая Кох получил в письмах от своего новгородского корреспондента или корреспондентов, датированных 2 и 3 июня.
В дальнейшем на протяжении лета и осени 1682 г. Кох продолжал получать подробные доклады о московских происшествиях. Поскольку на некоторых письмах Коха стоит пометка о дате их получения в Стокгольме '6, можно высчитать примерное время, за которое новости из Новгорода и Пскова доходили до шведской столицы. На путь из Нарвы до Стокгольма письмам требовалось две--три недели. Кох отправлял свои донесения Бергенхиельму каждую неделю, а иногда чаще, при этом прикладывая к ним все полученные с момента последней корреспонденции отписки из России. Из Новгорода же почта доходила до Нарвы примерно за неделю В Швеции, как и в России, в конце XVII в. в обиходе был юлианский календарь, а значит все даты, приведённые в донесениях Коха, указаны по старому стилю. В письме из Нарвы от 10 июня Кох писал: «Вчера я получил приложенные к этому пись-му новости и трагедии из Новгорода от своих корреспондентов, всё это означает очень большую и важную перемену». Под «новостями и трагедиями», принёсшими сведения о важных изменениях в политической жизни России, безусловно следует понимать обстоятельные новгородские письма от 2 и 3 июня, а значит они были получены Кохом уже 9 числа того же месяца.. Получается, что новости из северорусских городов достигали шведской столицы в течение месяца.
Исходя из этого можно заключить, что в сентябре 1682 г., когда Никите Алексееву продемонстрировали «грамотки» с информацией о «московском смятении», в Стокгольме скорее всего уже были известны новости из июльских и августовских писем из Пскова (от 8 июля и 6 августа) и Новгорода (от 11 и 25 июля и 8 августа). В этих письмах рассказывалось о возведении стрелецкого столпа на Красной площади, об отказе стрельцов отправиться на гарнизонную службу в Смоленск и их желании именоваться «государевой дворовой пехотой», о пропаганде раскольников и их поражении в диспуте о вере, а также об отбытии царского двора 13 июля в Троице-Сергиев монастырь. Подробность сохранившихся в стокгольмском архиве донесений полностью соответствует замечанию самого Никиты Алексеева из его отписки в Москву: «А о московском, государь, поведении все у них подлинно ведомо, а иное говорят, чего, государь, слышеть невозможно, и зело швед тому радуется» РГАДА, ф. 96, on. 1, д. 2 (1682 г.), стб. 47..
Любопытно, что в корреспонденции Кристофа Коха встречаются упоминания и о миссии Алексеева. В письме из Новгорода от 25 июня сообщалось, что «16 числа этого месяца из Посольского приказа выехал один писец по имени Никита Алексеев, а с ним 15 человек свиты, и отправлен он в качестве Poslannoj, или иначе гонца, в Швецию и Данию, чтобы объявить о смерти царя Федора Алексеевича и о том, что ныне избраны 2 царя». 14 июля сам Кох писал из Нарвы, что прибытие русского гонца ожидается 18 июля, и что этот гонец везёт при себе для него, для Коха, «письма из Москвы», вероятно с новыми донесениями. Таким образом получается, что Никита Алексеев, пусть и косвенно, но всё же сам помог передаче новостей из России в Швецию.
Возвращаясь к эпизоду с диалогом между Алексеевым и французским послом, следует отдельно остановиться на поведенческой стратегии, выбранной московским подьячим. Несмотря на доказательства в виде «грамоток», Никита отрицал информацию о «смятении», утверждая, что, по его сведениям, «мило- стию Божиего на Москве дал Бог все здорово». Интересно, что в схожих ситуациях аналогичную реакцию продемонстрировали и другие московские гонцы -- Дмитрий Симоновский и Никифор Венюков. Короткая заметка о миссии Симоновского содержится в немецкой газете «Wochentlicher Mercurius zur
Ordinari Post-Zeitung» из Брауншвейга. В № 39 за 1682 г. приводится новость из Гамбурга: «Гамбург, 20 сентября. В прошлую субботу приехал сюда из Берлина один московитский посол по имени Деметриус Симоноффски, и при нём 8 или 9 человек, а траур по умершему царю он ещё не сложил. Он не знал, что царь Иван также убит, как о том недавно писали из Польши, и не хотел тому верить, пока сам не получит о том уведомлений из Москвы. Его путь лежит дальше в Голландию к Его Высочеству принцу Оранскому, а затем оттуда к королю в Англию» Wochentlicher Mercurius zur Ordinari Post-Zeitung. 1682. № 39. S. 476 (перевод мой. - Г.К.). Ещё более любопытный случай произошёл с Никифором Венюковым. В столбцы об отправлении Венюкова к польскому королю и германскому императору попали и небольшие выдержки из его не сохранившегося целиком статейного списка РГАДА, ф. 32, on. 1, д. 1 (1682 г.), стб. 115-123.. Они практически полностью посвящены отчаянным попыткам Венюкова добиться от императорского двора важной уступки: чтобы ответная грамота московским царям была бы вручена московскому гонцу лично императором на прощальном приёме, а не прислана заочно на постоялый двор, как на том настаивала принимающая сторона Данное поведение Венюкова не было чем-то уникальным в российской дипломатической практике XVII в. Об инструкции Посольского приказа, требовавшей от гонцов к германскому импе-ратору настаивать на получении ответных писем из рук самого «цесаря» см.: Scheidegger G. Perverses Abendland - barbarisches Russland. Begegnungen des 16. und 17. Jahrhunderts im Schatten kultureller Missverstandnisse. Ziirich, 1993. S. 202.. Венюков описывает, как ездил для переговоров на двор к императорскому секретарю Яну Пробсту и подробно изложил свою просьбу. По итогам переговоров подьячему удалось добиться компромисса -- было решено, что ответная грамота будет вручена ему хоть и не лично императором, но, по крайней мере, в его присутствии. Для нас же крайне важно то, что описание состоявшихся в доме у секретаря переговоров сохранилось не только в изложении Венюкова, но и в виде отчёта самого Яна Пробста, хранящегося в составе Венского архива и датированного 11 ноября (по новому стилю) 1682 г. Osterreichisches Staatsarchiv. Haus-, Hof- und Staatsarchiv. Russland I. 14 Russica. 1682. Bl. 14-17. Обращение к тексту отчёта Пробста наглядно демонстрирует, о чём именно в своём описании московский подьячий предпочёл умолчать. В определённый момент дискуссии об ответной грамоте императорский секретарь поинтересовался, зачем Венюков так усердствует в её получении, если по возвращении в Москву всё равно не будет знать, какому из двух царей её вручить, ведь «оба царя находятся между собой в открытом несогласии, и одного поддерживает армия, а другого -- народ» (здесь и далее перевод мой. -- Г.К.). В ответ Венюков заявил, что никаких официальных уведомлений он о подобном положении дел не получал, а всяким слухам верить не стоит, тем более что покойный царь Фёдор хоть и передал правление Ивану Алексеевичу, но тот отказался править в одиночку без младшего брата «по причине склонности к братской любви и доверию». Пробст, однако, указал на то, что если бы всё было так, то в Москве бы не произошла резня и «избиение многих знатнейших господ», среди которых он назвал «генерала Долгорукова» В оригинале «Generate Dolhorucki». Имеется в виду боярин Юрий Алексеевич Долгоруков., «князя Андреаса Сергеевича» В оригинале именно так: «Andreas Sergeovicz» вместо правильного Артемона Сергееви-ча. Интересно, что Пробст отметил, что московский подьячий «из-за трудностей произношения» («ех pronuntiationis difficultate») совершенно справедливо не сразу сообразил, о ком его спрашивают. и «недавно бывшего здесь (в Вене. -- Г.К.) канцлера Лукиановича» В оригинале «Cantzler Lukianovicz». Учитывая комментарий Пробста о том, что данный «Лукианович» недавно приезжал в Вену, мы вряд ли ошибёмся, предположив, что имеется в виду Лукьян Тимофеевич Голосов, который действительно находился в Вене в составе посольства Бутур-лина и Чаадаева в 1679 г. В 1682 г. ему пожаловали чин думного дворянина. Называя Лукьяна Голо-сова «канцлером» и интересуясь его судьбой, Пробст, вероятно, плохо представлял себе истинную роль данного дворянина при московском дворе, ведь в западноевропейских источниках канцлером Московской Руси обычно назвали главу Посольского приказа.. Подьячий не растерялся, заявив, что царское правительство тут совершенно не при чём, а народный гнев старший Долгоруков накликал на себя сам, когда во время последней войны с турками под Чигириным всячески мешал своим солдатам сразиться с неприятелем, боясь за судьбу своего сына, находящегося в татарском плену Известно, что восставшие стрельцы обвиняли в предательстве русской армии во время войны с турками не боярина Долгорукова, а князя Григория Григорьевича Ромодановского, чей сын Андрей Григорьевич находился в татарском плену (Восстание в Москве 1682 года. Сборник документов / Под ред. В.И. Буганова, сост. Н.Г. Савич. М., 1976. С. 40). Не ясно, стала ли данная путаница в отчёте Пробста результатом сбивчивого рассказа Венюкова, или же Пробст сам непра-вильно понял собеседника.. Вина же князя «Сергеевича» состояла в том, что он, используя служебное положение, подделывал царские указы, несправедливо обогатился и нанёс большой вред всему государству. После смерти царя Фёдора чаша народного терпения переполнилась, и обоих постигла заслуженная кара. Подьячий даже добавил, что заодно с ними наказание понёс и царский врач, «крещёный еврей», которого обвинили в отравлении Фёдора Имеется в виду Даниил фон Гаден, придворный врач Алексея Михайловича и Фёдора Алек-сеевича, убитый стрельцами 17 мая 1682 г.. «Канцлер Лукианович» же, по рассказу Венюкова, был жив и невредим и добровольно удалился от дел по причине преклонного возраста. В качестве решающего аргумента Пробст продемонстрировал Венюкову листки печатных осенних франкфуртских ярмарочных известий с описанием московских происшествий, но и тут подьячий остался непреклонен и продолжал отрицать наличие какой-либо распри среди российских правящих кругов. Когда же Пробст заявил, что наличие во главе государства двух царей одновременно обязательно приведёт к их разногласиям, тем более что мать младшего из них (Наталья Кирилловна) будет, безусловно, всячески благоволить своему сыну, Венюков парировал тем, что «братская любовь не допустит раздора», и добавил, что мать Петра известна своим благоразумием и никоим образом не станет наносить вред «общему делу» ради личных интересов.
Весь этот диалог полностью опущен в коротком докладе Никифора Венюкова, и не исключено, что он отсутствовал и в полной версии статейного списка. В отличие от Алексеева Венюков предпочёл, по всей видимости, совсем не упоминать о своём расспросе по поводу стрелецкого восстания, скорее всего опасаясь, что он сказал больше дозволенного. Как видно из описания, оставленного Пробстом, Венюков рассказал довольно много о произошедшем в столице, хотя и старался представить события бунта в максимально выигрышном для российского правительства свете. И всё же нельзя не отметить, что в целом в поведении обоих подьячих обнаруживается много общих черт: отрицание циркулировавших новостей как ложных слухов и ссылка на собственную заслуживающую доверия информацию о спокойствии в российской столице.
Среди отписок Никиты Алексеева в Москву, попавших в дело о его отправлении в гонцах отсутствуют ведомости, собранные им после отъезда из Стокгольма
7 октября (они сохранились только в составе статейного списка), а значит, скорее всего, новости о поездке в Данию Никита сообщил уже лично после своего возвращения, записав их в статейный список. Оттуда мы узнаём, что ещё по пути из шведской столицы на юг (дорога пролегала по суше) Никита зафиксировал сосредоточение шведских войск у датской границы: «А как ехал Никита дорогою от Стеколнадо Элсенборха и видел: по границе датцкого рубежа рейтар и салдат свейских много стоят по деревням, а сказывают, что тех рейтар и салдат тысечь с шесть, а стоят они для опасения порубежных городов от датцкого войска». В самих приграничных шведских областях -- «Шконской земле» (Сконе) -- подьячий наблюдал разорённые деревни и пустые церкви, «а сказывают, что все то разорил датцкой король, как была война с свейским королем, тому ныне лет с пять» РГАДА, ф. 96, on. 1, д. 110, л. 43, 43 об. Московский подьячий ошибся в датировке, посколь-ку датско-шведская война 1675--1679 гг. закончилась не за пять, а лишь за три года до его поездки. Боевые действия той войны действительно проходили преимущественно на территории шведской провинции Сконе.. Военные приготовления, а именно починку военных кораблей «к весне», Никита отметил и в Дании, куда он добрался 21 октября. Это только укрепило его подозрение, что новый дате ко - ш в еде к и й конфликт должен вот-вот разгореться. При этом Алексеев сообщал о намерении датчан просить русское правительство о военной помощи: «Да датцкой же король хочет послать послов своих к великим государем к Москве по весне, чтоб великие государи учинили ему споможение с своей царского величества стороны на границе. И с теми-де послы послано будет в дар к великим государем к их царскому величеству по шести пар лошадей коретных ко государю, и те лошеди уж отобраны из домашних ево королевских лошадей самые добрые и ученые в молодые лета» Там же, л. 44--44 об. Здесь в донесениях Алексеева присутствует ошибка: в октябре 1682 г. датский посол фон Горн уже прибыл в Россию и находился в царском лагере под Троице-Сергие- вым монастырём (Богданов А.П. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла // Вопросы истории. 1986. № 3. С. 78-91)..