Приведенные сведения помогают определить хронологию событий, предшествующих назначению Рыбникова вице-губернатором в Калише. Первое желание сменить место службы в письмах Самарина датируется весной 1865 года, затем июньское напоминание того же года о своей просьбе, и только в декабре 1866 года он покидает Петрозаводск, как об этом свидетельствует Грузинский. 4 апреля 1866 года совершено покушение на Александра II, что могло осложнить назначение Рыбникова, однако Грузинский указывает на неожиданный поворот, из-за которого в скором времени изменилось положение собирателя. Очевидно, что решение принималось долго и утомительно для Рыбникова. На этом фоне последнее обращение Самарина по поводу Рыбникова к Е. А. Черкасской от 21 октября 1865 года способно вызвать различные толкования из-за возможного предположения, что уже в конце октября Рыбников поступил на службу под руководством князя Черкасского. Однако на основе представленных документов очевиден вывод: утверждение Самарина по поводу назначения, скорее всего, лишь предварительная договоренность, на реализацию которой понадобилось больше года.
В письме к сыну Хомякова осенью 1860 года после известия о смерти его отца Рыбников напоминает о просьбе Самарина записать воспоминания о нем: «Я иначе поминаю Вашего отца. По просьбе Ю. Ф. С. я записываю смысл его бесед со мною. Таким образом, личность А. С. постоянно присутствует в моей мысли, еще влияет на нее.. ,»14. Рыбников использует инициалы, что понятно собеседникам и, видимо, современникам Грузинского. В представленном письме Рыбникова Самарину уточняется, по чьей просьбе Рыбников писал воспоминания о Хомякове, судьба которых, к сожалению, неизвестна.
Грузинский в биографии упоминает имя Самарина несколько раз при весьма характерных обстоятельствах. Автор обосновывает идейную близость Рыбникова с А. С. Хомяковым и семейством Аксаковых. Биограф, называя Рыбникова либеральным студентом, указывает на многогранность его интересов, одновременно обосновывает сближение со славянофилами их вниманием к судьбам народа, что и определило интерес к собирательскому делу. К тому же здесь встречается первое упоминание имени Самарина, попавшего после распространения «Рижских писем»15 под подозрение московского генерал-губернатора, намечаются контуры внешнего объединения Рыбникова со славянофилами, значимым фактором являются сведения о сближении с Хомяковым, основоположником общественного направления в русской мысли.
Грузинский склонен к обоснованию славянофильского влияния в собирательской работе Рыбникова. Знакомство с А. С. Хомяковым, затем живой отклик на его кончину указывают именно на эту тенденцию. Характеризуя время обучения в университете, Грузинский выявляет закономерность мировоззренческого выбора Рыбникова:
«Занятия <.> народной поэзией или старой русской письменностью неизбежно связывались для ученого с необходимостью определить так или иначе свое отношение к идее народности, к общему ходу исторических судеб русского народа, к вопросу о самобытности развития, к западничеству и славянофильству»16.
Обосновывается естественность возникшего выбора между славянофильством и западничеством как историческое определение собственной общественной позиции в XIX веке. В том же контексте вспоминается характер употребления слова «славянофил», применимого к собирателю народной поэзии. Например, А. Д. Соймонов, исследователь творческого наследия П. В. Киреевского, приводил следующее суждение:
«Впоследствии декабрист Г. С. Батеньков, хорошо знавший Петра Васильевича, писал: “Увидясь с Жуковским, скажи ему от меня, что он отчаянный Археолог и Славянофил и что его муза увлекла тебя на избранный тобою путь”. Называя Жуковского археологом и славянофилом, Батеньков подразумевал под этим обращение фольклору и влияние в этом смысле на Киреевского» [5: 39].
Понятие «славянофильство» прямо соотносится с проблемой народности, определяющей начала общественного развития России. Славянофильство представляется как исторически обусловленное явление в жизни общества, в рамках которого собирательское дело являлось важной составляющей национального самосознания. Несомненно, интерес к жизни народа проявлялся как общая тенденция, определившая возникновение новой науки - фольклористики, базирующейся на собранном к тому времени материале. В России призывы к активной собирательской работе звучали на протяжении всего XIXстолетия. М. К. Азадовский описывал характерную ситуацию начала века:
«На страницах “Московского вестника” появлялись неоднократно призывы к собиранию памятников народной поэзии, подчеркивалось их общественное и литературно-научное значение, помещались иногда и сами тексты...» [1: 251-252].
В биографии Грузинский впервые приводит свидетельство о том, что Рыбников обучал детей Хомякова в семейном имении Богучаро- ве. До этого Самарин напоминал о Рыбникове в связи с его преподавательской деятельностью в доме Хомякова. Выбор Хомяковым наставника для детей примечателен тем, что он привлек для этого ответственного дела человека, казалось бы, противоположных идейных взглядов. Известная твердость и приверженность Хомякова выбранному пути и его последовательность в отстаивании взглядов могут вызвать непонимание. Замечания Самарина позволяют уточнить, что Хомяков видел в Рыбникове не оппонента, а здравомыслящего человека, образованного и разностороннего, в силу своего возраста выбравшего яркие идеи «прогрессивного» характера. Биограф называет единомышленников Рыбникова по кружку вертепников «передовыми людьми»17, что, в свою очередь, в характеристике Самарина получило исчерпывающую оценку - «нигилист». Подобная жизненная ситуация отражает один из важных сюжетов русской литературы: переосмысление молодым человеком своих романтических и радикальных взглядов. Это знакомо и самому Хомякову, поэтому так настойчиво он пытался включаться в современные дискуссии с молодежью. История отношений Хомякова и Рыбникова напоминает характер взаимоотношений внутри самого направления. Ю. Ф. Самарин и К. С. Аксаков стали последовательными единомышленниками Хомякова в тот момент, когда по окончании университета сами нуждались в осмыслении жизненного пути и духовном наставничестве.
Таким образом, начиная с первой биографии Рыбникова, исследователи заостряли внимание на вопросе о его мировоззренческой позиции, связанной с идейными влияниями того времени. Его личность воспринималась сквозь призму столкновения славянофильства и западничества как центральной проблемы не только XIX столетия, но и нашего времени, на что обращается внимание и в последующих исследованиях.
Советскому ученому А. П. Разумовой пришлось отстаивать Рыбникова от «поспешного» причисления в ряды фольклористов славянофильского толка, поправляя М. Горького, опирающегося на работы А. Н. Пыпина18 и А. Е. Грузинского. Она усиливает акцент на студенческом кружке вертепников, который посещал Рыбников, туда же приглашали А. С. Хомякова и К. С. Аксакова, среди участников также упоминаются Самарин и И. С. Аксаков [3: 15]. Славянофилы оппонировали студентам, увлекающимся радикальными идеями, вплоть до свержения самодержавия. Автор сделала вывод:
«Интерес Рыбникова к народному творчеству, таким образом, следует объяснять не связями с Хомяковым, как это утверждали буржуазные исследователи, а влиянием демократического общественного движения и, прежде всего, влиянием революционных демократов - Белинского, Герцена, Чернышевского, Добролюбова» [3: 32].
Разумова останавливалась на студенческих годах Рыбникова и всю его собирательскую деятельность подводила под радикальные взгляды, которые определили весь дальнейший жизненный путь собирателя. После описания отъезда Рыбникова в 1866 году из Петрозаводска автор заключила: «Последний период его жизни не представляет для нас интереса» [3: 73]. Тем самым внимание к судьбе Рыбникова ограничивается только временем его собирательства, без освещения эволюции общественных взглядов.
Историк русской этнографии С. А. Токарев в 1966 году, также следуя требованиям времени, называл Рыбникова «представителем демократического течения в фольклористике и этнографии». В связи с этим судьба Рыбникова после Петрозаводска уже не занимала исследователя:
«Вскоре после публикации своего сборника былин Рыбников был освобожден от полицейского надзора и уехал из Петрозаводска. Он постепенно охладел и к науке, и к народу, сильно поправел и кончил свою жизнь калишским вице-губернатором» [6: 345].
Однако Токарев сделал важное уточнение о прежних «славянофильских связях», позволивших Рыбникову занять должность в губернском статистическом комитете, что облегчало его собирательскую деятельность.
Идеологический подход ощутим в публикациях различных эпох, настоящая потребность заключается в объективном осмыслении всех составляющих мировоззрения собирателя. К тому же с позиции известных исторических результатов возможен аксиологический анализ суждений того или иного деятеля. Примечательно, что в работе современного польского исследователя революционные увлечения Рыбникова выделяются как единственные побудительные причины всей его деятельности [2: 124].
Пост вице-губернатора Калиша вряд ли представлялся для Рыбникова пределом его желаний. Он обратился к Самарину с намерением встать рядом с людьми, которые вершили судьбу не только Польши, но и России, где бы в полной мере смогли проявиться его незаурядные способности. Но Милютин был сражен инсультом, а Черкасский не видел возможности исполнения своих намерений под руководством Д. Н. Набокова. Даже обращение Александра II не имело воздействия, и Черкасский, удаляясь от дел в Польше, поставил себя в невыгодное положение для возможности какого-либо влияния на ход событий. Рыбников остался без покровительства для выполнения той роли в западном крае, которую ему определял А. Ф. Гильфер- динг в неотправленном письме19; он действительно оказался оторванным от общих занятий, к которым он был призван своей талантливой натурой. Таким образом, благодаря сведениям из архива Самарина можно проследить за усилиями Рыбникова и характером предпринимаемых мер для изменения собственного положения в 1865-1866 годах.
Нельзя оставить без внимания, что намерение Рыбникова служить в Царстве Польском исследователи воспринимают скептически, хотя важность решения не может оспариваться как предмет его искренних усилий. Однако то, к чему так стремился Рыбников, оказалось во многом, к сожалению, нереализованным, потому что он оказался в одиночестве при утверждении своих государственных намерений.
При встрече Самарин заинтересовался рассказами Рыбникова с места службы как предметом своих профессиональных занятий. Национальный вопрос на русских окраинах для славянофила представлялся первоосновой государственного устройства России. Любые сведения позволяли ему определить общую стратегию в утверждении целенаправленного подхода на местах. Его сочинения «Рижские письма» (1848) и «Окраины России» (1867-1876), посвященные прибалтийским землям, обосновывали важность и востребованность сведений для прояснения обстановки в приграничных районах страны. К тому же Рыбников оказался в курсе дел земельного устройства крестьян на общинных началах в Олонецкой губернии, что и было оценено славянофилом.
Среди поднятых проблем особую значимость для Самарина и Рыбникова имел Польский вопрос. Самарин не изменял своим убеждениям, что польский народ необходимо настроить на прорусскую позицию, после чего Польша должна получить суверенитет по инициативе России. Самарин увидел обоснование своим суждениям, напрямую общаясь с польскими крестьянами, искренне расположенными к русскому правительству. Прозападная шляхта, поддерживаемая европейской пропагандой, составляла основную антироссийскую силу, на передовой информационной позиции которой стоял герценовский «Колокол». Для противостояния мощнейшему напору Самарин принимал участие в подборе кандидатов на административные должности в польских городах. Беседы с Рыбниковым позволили рекомендовать его Черкасскому как человека, «здраво» смотрящего на проблему, хотя из записок, приведенных Грузинским, ясно, что Рыбников не вполне осознал перспективное направление государственной политики в отношении Польши. Так, в его записках находим сетования:
«Разве обрусение имели целью Александр II и Милютин, давая самостоятельность крестьянскому сословию? Разве обрусение имел в виду беспощадный к полякам кн. Черкасский? Он хотел применить к Польше старинный московский прием объединения: снять верхний слой народа и заменить его заезжими русскими людьми. Предполагалось при этом, во-первых, что освобожденное от гнета шляхетских тенденций крестьянство окажется в состоянии возродить польскую национальность на каких-то новых началах, во-вторых, предполагалось дать Польше все, что дано России. Но 17 лет минуло со времени печальных событий 1863 года, а здесь еще нет ни городских, ни земских учреждений, ни мало-маль- ской свободы прессы, ни суда присяжных, ни свободы учреждения промышленных, торговых, ссудо-сберегательных, потребительных ассоциаций»20.
В словах Рыбникова слышится общий мотив суждений Милютина, Черкасского и Самарина, но реализация государственных задач в деле сохранения польской национальности, по-видимому, шла несколько в ином направлении, чем виделось собирателю. Например, Черкасский, кроме всего прочего, утверждал общую со славянофилами позицию по нейтрализации римско-католического политического влияния, определяя конкретные меры по ограничению «полоно-латинства», избавления от кураторства польских помещиков в греко-униатских приходах, более того, обосновывал «меры против сохранения униатов в латинстве» [7: 21]. Самарин убедительно подтверждал слова единомышленника в статье «Современный объем польского вопроса» (1863):
«Окончательное разрешение Польского вопроса, такое разрешение, которое бы удовлетворило поляков, немыслимо без коренного, духовного их возрождения.Нужно, чтобы Польша отреклась от своего союза с латинством и, наконец, помирилась бы с мыслью быть только собою,то есть одним из племен славянских, служащим одному с ними историческому призванию; нужно, с другой стороны, чтобы Россия решилась и сумела сделаться вполне собою,то есть историческим представительством православно-славянской стихии. Иными словами: нужно торжество не военное и не дипломатическое, а торжество, свободно признанное, одного просветительного начала над другим21. В этом смысле, повторим слова г. Страхова: “Польский вопрос есть и долго будет вопросом русским”» [4: 354].
Данная позиция обосновывает и дальнейший суверенитет Царства Польского как дружественного государства России, по свободному волеизъявлению которой должна утвердиться его будущность. Таким образом, именно духовное возрождение для Польши в православной традиции подразумевалось реформаторами; воспринял ли Рыбников эту идею в предполагаемой форме, сложно сказать по отрывкам, приведенным Грузинским.