«Петра творенье»: госслужба в контексте российской культуры
И.В. Кондаков
Статья посвящена феномену государственной службы в историческом контексте российской культуры. Понятие государственной службы было введено в обиход Петром I, и это явление стало одним из главных результатов Петровских реформ. В своем «Курсе русской истории» В.О. Ключевский вывел «формулу» Русского Просвещения, включающую концепты «деспотизм», «рабство», «свобода» и «просвещение», неотрывные друг от друга и в то же время взаимоисключающие. В расширительном смысле эти концепты являются константами российской культуры в целом, образуя своего рода «цивилизационный ромб» -- культурфилософское основание российской истории Нового и Новейшего времени. На этом основании сложились две важнейшие для России социокультурные элиты -- правящая и творческая, отвечавшие соответственно за социально-политическую и культурно-просветительскую сферы российской жизни. Поначалу представлявшие собой единство культуры и социума, эти элиты разорвали альянс и вступили на путь противостояния и борьбы.
Ключевые слова: Петровские реформы, «цивилизационный ромб», деспотизм, свобода, рабство, просвещение, правящая и творческая элиты, госслужба, креативность.
“Peter's creation”: state service in the context of Russian culture
I.V. Kondakov
The Article is devoted to the phenomenon of a state service in the historical context of Russian culture. The concept of state service was introduced by Peter I and this phenomenon became one of the main results of Peter's reforms. V. Klyuchevsky in his “Course of Russian history” developed the “formula” of the Russian Enlightenment, including the concepts of “despotism”, “slavery”, “freedom” and “enlightenment”, which are inseparable from each other and at the same time mutually exclusive. In a broad sense, these concepts are the constants of Russian culture as a whole, forming a kind of “civilizational rhombus” -- the cultural and philosophical foundation of the Russian history of Modern and newest times. On this basis, two of the most important sociocultural elites for Russia were formed: the ruling and creative elites, who were responsible for the socio-political and cultural-educational spheres of Russian life, respectively. Initially representing the unity of the socium and culture, these elites broke the alliance and entered the path of confrontation and struggle.
Keywords: Peter's reforms, “civilizational rhombus”, despotism, freedom, slavery, enlightenment, ruling and creative elites, civil service, creativity.
Большинство читателей русской классической литературы помнит пушкинскую фразу: «Люблю тебя, Петра творенье!» («Медный всадник»), обращенную к Петербургу. Однако столичный град -- не единственное «творенье» Петра I, которое красуется на протяжении трех столетий «пышно» и «горделиво». Не меньшей славой среди «деяний Петра» пользуется и созданная им система управления государством, выдержавшая испытания истории на протяжении трех веков, пережившая все реформы, войны, революции.
Появлению в российской истории и культуре бюрократии как правящей элиты мы обязаны Петру Великому. Собственно, главный результат Петровских реформ в истории нашей страны заключался не только в силовой европеизации России или в превращении Московского царства в Российскую империю, а в создании класса чиновников и Табели о рангах, в подчинении всей государственной системы России организованной корпорации просвещенной бюрократии -- централизованной и иерархической. Именно эта организационная логика легла в основание государственного устройства России -- имперской, советской и постсоветской -- на протяжении трех веков, став одной из важнейших констант русской культуры и российской цивилизации [11, с. 592-598].
Между тем, в формировании этой константы с самого начала наблюдались культурно-цивилизационные противоречия, оказавшиеся практически не разрешимыми на протяжении трех веков. Впервые их остроту и сложность для разрешения отметил В.О. Ключевский. Обобщая значение Петровских реформ, он писал в «Курсе русской истории»:
Реформа Петра была борьбой деспотии с народом, с его косностью. Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства -- это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе неразрешенная [4, с. 203].
Обобщающая формула историка и мыслителя, изложенная с нескрываемой иронией, нарочито демонстрирует нагромождение парадоксов: «грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе»; «через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение» и «общественную самодеятельность»; «чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно». Ключевский показывает, что концепция Русского Просвещения была основана на незыблемости самодержавного авторитаризма и крепостного права и насильственном внедрении науки и просвещения при условии сохранения первых двух факторов цивилизационного развития.
Четыре ключевых концепта (константы) российской цивилизации, сформулированные В.О. Ключевским, образуют своего рода «цивилизационный ромб», организующий ценностно-смысловое пространство культуры и сохраняющийся через все метаморфозы российской культуры не только до времени лекций Ключевского в начале ХХ в., но и фактически до настоящего времени:
Рис. 1
В этом «ромбе» важна не только попарная дихотомия деспотизма и свободы, рабства и просвещения, выраженная двумя соответствующими бинарными оппозициями (эта пара противоречий была и остается доминирующей в структуре российской цивилизации), но и другие дихотомии, находящиеся как бы на втором плане этой структуры. Простая комбинаторика исходных концептов демонстрирует две другие пары оппозиций: деспотизм -- просвещение и рабство -- свобода. Длительность и действенность этих оппозиций в истории русской культуры зафиксирована в знаменитых «Сказках» М. Салтыкова-Щедрина и его же «Истории одного города» (вторая половина XIX в.). Вспомним, к примеру, «урок», преподнесенный читателям орлом из сказки «Орел-Меценат» (1884-1886): то ли «просвещение для орлов вредно», то ли «орлы для просвещения вредны», «или, наконец, и то и другое вместе» [10, с. 398].
Социальное напряжение, находящее свое выражение в остроте перечисленных цивилизационных дихотомий, носит культурно-исторический характер. «Цивилизационный ромб» В.О. Ключевского -- как концептуализация Петровской эпохи -- охватывает и как бы «сшивает» наследие Средневековья («деспотизм» и «рабство») и Нового времени («просвещение» и «свобода»). В таком логико-понятийном выражении становится особенно ясна утопичность замысла Петра -- преодолеть историческую и смысловую «пропасть», отделяющую условное Средневековье от условного же Нового времени, путем простого объединения типовых черт той и другой эпох общей социокультурной парадигмой.
При этом анахроничные в рамках Нового времени категории «деспотизм» и «рабство», находясь в одном ряду с актуальными нововременными категориями «просвещение» и «свобода», неизбежно переосмыслялись в более широком современном контексте. Так, например, «деспотизм» понимался не только буквально, но и как «авторитаризм», «централизм», «политическая воля» (монарха), «единовластие» и т. д., а «рабство», кроме как непосредственно «крепостная зависимость», -- еще и как «силовой порядок», «дисциплина подчинения», «насильственная организация», «беспрекословная управляемость» и т. п. У современников Петровских реформ создавалась иллюзия того, что Россия вступила в европейское Новое время и окончательно порвала с пережитками Средневековья, оставшимися в допетровской Руси, в то время как на самом деле допетровские социальные институты были прочно интегрированы в систему Петровского государства как основа государственного строя, а отдельные атрибуты европейского Просвещения лишь были «надстроены» над ней и служили европейской декорацией допетровского варварства.
Контаминация разновременных концептов в рамках одной системы представлений означала попытку модернизировать страну средствами одной культуры, практически не изменяя исходных социально-политических установок (опоры на институты самодержавия, крепостного права и прямого насилия). Сторонники Петра получали практическую возможность строить новое государство, опираясь на старые испытанные средства силового управления, основанные на вековых устоях авторитарной власти, бесконтрольного произвола и полной вседозволенности. Подобная система правления наиболее отвечала интересам нарождающегося сословия правящей бюрократии, госслужащих петровского и постпетровского времени. Слабость русской бюрократии XVIII в. компенсировалась незыблемостью традиции силового управления и вялостью бессловесного подчинения «низов» общества -- правящим «верхам».
Между тем, представления Петра об идеальной государственности вполне укладывались в концепцию полицейского государства. По авторитетному свидетельству Е. Анисимова, «военные порядки Петр рассматривал как образцовые для организации гражданской жизни, поэтому измена противопоставлялась службе, верному служению» [1, с. 24]. Впрочем, и «просвещение» Петр понимал специфически: объявив войну литературному этикету прежней Руси. Его «борьба с инерцией слова» проявилась в том, что он предпочел «набору словесных стереотипов» -- «стиль канцелярского делопроизводства, именно стиль “дела”», «стиль, в котором нет места самодовлеющему изяществу и красоте» [6, с. 243-245]. Просвещение в России приняло характер вневербальный, -- скорее деятельностный, нежели мыслительный.
А. Панченко далее констатирует: при Петре производство вещей потеснило производство слов. В известном смысле это означало упадок литературы <...>, ухудшение стиля <...>. Все это связано с необходимостью называть все новые и новые вещи <...>, с упразднением многих запретов как в бытовом поведении, так и в искусстве <...>, со свободой сюжетной конструкции [6, с. 248].
«Свобода», как видим, в Петровскую эпоху понималась также весьма своеобразно: это свобода освоения новых вещей и форм деятельности, совершенствования «дела», государственной службы. «Просвещение», в Петровом понимании, подверстывалось под «государево дело», под государственную службу, под выполнение социально-практических, утилитарных задач. Все это «усиливало противоречие между культурой и социальными отношениями» [3, с. 205].
В это же время, в атмосфере господствующей беспринципности и нарастающего утилитаризма, складываются противоестественные контаминации ключевых категорий, основанные на смешении средневековых и новоевропейских представлений, а также социально-политических и культурно-просветительских задач. Например, «просвещенный деспотизм» (абсолютизм), «просвещенное рабство», «свобода деспотизма» (произвол) и «свобода рабства» (крепостничества) были неотъемлемыми чертами Русского Просвещения (по своей сути чисто дворянского), сохранявшимися далеко за пределами эпохи Просвещения. В этом противоречивом культурно-цивилизационном контексте формировались такие эксклюзивные феномены русской культуры XVIII в., как «просвещенная деспотия», «крепостная интеллигенция», «вольности дворянства», расцветали различные злоупотребления крепостничества, чиновного произвола и т. п. Осмысление этих культурно-цивилизационных противоречий как нарушения принципов эпохи Просвещения (как они были известны из западноевропейского опыта) началось лишь во второй половине XVIII в. в творчестве А. Сумарокова, Н. Новикова, Д. Фонвизина, А. Радищева, В. Капниста и др. писателей екатерининского времени.
К этому времени относится и произошедший в годы правления Екатерины II раскол российских элит: правящая бюрократия отмежевалась от творческой элиты, и возникло их взаимное недоверие и неприятие, в дальнейшем усугубившееся и укрепившееся как идейное и нравственное противостояние, затем принявшее формы борьбы. Водораздел правящей и творческой элит проходил по линии разграничения социально-политической и культурно-просветительской сфер. А. Ахиезер связывал эти процессы с крахом кратковременного екатерининского либерализма:
Смыкание духовной и правящей элит происходило на основе обоюдного стремления к либерализму. Расхождение же между ними, конфликт, доходящий до вооруженного столкновения, возникает в результате краха либеральной политики власти [3, с. 204-205].
Правящая элита, объединявшая госслужащих различных рангов, координировала свою деятельность относительно традиционных для России социальных механизмов «деспотизма» и «рабства» (понимаемых расширительно -- как инструменты политического господства и подчинения). Творческая элита, объединявшая деятелей культуры (писателей, художников, мыслителей, ученых), ориентировалась на ценностно-смысловое пространство вокруг концептов «просвещение» и «свобода» (которые понимались тоже расширительно -- как ориентиры европейской культуры XVIII в.). Так, значение «просвещения» включало в себя и образование, и воспитание, и приобщение к культуре Запада (науке, искусству, философии, литературе), и собственную творческую активность, и требования всемирно-исторического прогресса цивилизации.
Сталкиваясь с кризисной ситуацией, правящая элита быстрее справляется со своими проблемами: «нацеленная на повседневное решение» практических задач, она «может быстро изменить курс, тогда как духовная элита, склонная заглядывать далеко вперед, сделать это не может» [3, с. 205]. Поэтому во многих ситуациях кризиса или противостояния выигрывает именно правящая элита, а творческая элита погрязает в дискуссиях о путях выхода из кризиса или в построении утопических проектов. Во всех таких случаях «слабость культурной интеграции общества» замещается «административной властью» и «стимулирует отход от власти закона в пользу власти чиновников» [2, с. 147, 131].
Исторические традиции нашей страны, в том числе и культурные, показывают, что, пытаясь однозначно оценить фигуру госслужащего, мы оказываемся в сложном положении. Выясняется, что социокультурные ожидания государства и общества не только не совпадают, но нередко и направлены в разные стороны. Отражая эти ожидания, художник или мыслитель может занять точку зрения общества или государства и оказаться при этом -- и в том, и в другом случае -- непонятым или непонимающим.