Следуя за «пронаталистским поворотом» после речи Путина в 2006 г., Министерство здравоохранения и социального развития существенно ограничило доступ к абортам на втором триместре беременности, требуя от медицинских учреждений отговаривать от процедуры и введя 48-часовой период ожидания.
Кроме того, в 2013 г. Путин подписал закон о запрете рекламы абортов. Некоторые подвижки в сторону более консервативной политики в отношении абортов были, таким образом, сделаны. Однако законопроекты, направленные на дальнейшие ограничения путем изъятия процедуры аборта из системы обязательного медицинского страхования, не достигли успеха11, а семейная политика никоим образом не повлияла на высокий уровень абортов в России. Постоянное отклонение законопроектов против абортов показывает, что пока Дума настроена на более мягкую семейную политику, чем церковь или консервативные политики.
Умеренное законодательство об абортах, которое действует в настоящее время, обнаруживает пределы влияния церкви на государственную пронаталистскую политику, которая практически полностью основана на финансовой помощи женщинам с целью увеличения рождаемости при отсутствии существенных препятствий для принятия альтернативных репродуктивных решений.
Тот факт, что программа «материнского капитала» хотя и подразумевает, но лишь отчасти поддерживает гетеронор- мативный семейный союз, который для церкви является основой социальной политики, еще больше осложняет проблему Недавно сенатор Елена Мизулина возглавила группу депутатов, которая внесла законопроект об исключении абортов из программы страхования и штрафе за проведение абортов вне государственных медицинских учреждений. См. Основы социальной концепции Русской православной церкви (2000)..
По наблюдению Бороздиной и др., несмотря на сходство с советской пронаталистской политикой, государство больше активно не продвигает возврат матерей на работу, хотя, следует отметить, что сопротивление законопроектам, направленным против абортов и контроля рождаемости, говорит скорее об обратном Borozdina, E., et al. (2016) “Using materinity capital: Citizen distrust of Russian family policy”, p. 62..
Современные российские власти «похоже, признают, что уход за ребенком неизбежно ослабляет позицию женщины на рынке труда» Ibid, p. 62. и предлагают денежную компенсацию за эту потерю вместо того, чтобы способствовать примирению этих двух ролей Ibid..
Заявление Путина 2006 г. о том, что материнский капитал подразумевался как помощь женщине в «унизительном положении», -- яркий пример такой дискурсивной ориентации на теоретическое представление о семье с двумя родителями и отцом-кормильцем. В то же время семья как ячейка общества не находится в центре ни федерального пронаталистского дискурса, ни соответствующей политики.
Если материнский капитал стал «интерпретироваться как часть укрепившегося патерналистского отношения в семье и гендерной политике, а также этатистской модели социального обеспечения» См. Чернова Ж. Демографический резерв: Молодая семья как объект государ-ственной политики // Женщина в российском обществе. 2010. № 3. C. 44-51; Чер-нова Ж. Семейная политика современной России: Гендерный анализ и оценка эф-фективности // Женщина в российском обществе. 2011. № 3. C. 44-51; Кашина М., Юкина И. Российская демографическая политика: Опыт гендерного анали-за // Журнал социологии и социальной антропологии. 2009. № 12(1). C. 109-123., то денежная компенсация «сосуществует с пренебрежением со стороны государства вопросами развития системы социальной помощи семьям с детьми» Borozdina, E., et al. (2016) “Using Materinity Capital: Citizen Distrust of Russian Family Policy”, p. 61.. Современная российская политика «мало внимания уделяет сбалансированному соотношению работы и семьи», что показывает, например, недостаток детских садов и яслей, и не способствует облегчению семейной жизни Chernova, Zh. (2012) “New Pronatalism? Family Policy in Post-Soviet Russia”, p. 82; Borozdina, E., et al. (2016) “Using materinity capital: Citizen distrust of Russian family policy”, p. 61. Можно, конечно, утверждать, что медленное распространение таких учреждений -- это сознательная стратегия, направленная на удержание матерей дома, но это будет всего лишь догадкой.. Материнский капитал как политический инструмент имеет в качестве своего адресата прежде всего матерей, а не семьи, поскольку отцы получают к нему доступ только в исключительных случаях Borozdina, E., et al. (2016) “Using Materinity Capital: Citizen Distrust of Russian Family policy”, p. 63..
Пронаталистская политика -- это не столько результат серьезного православного влияния, сколько направленная на увеличение рождаемости «игра в цифры», с привлечением церкви -- там, где это возможно. С одной стороны, она сфокусирована на женщине как естественном агенте заботы о детях, и это, несомненно, является отражением гендерного традиционализма; с другой стороны, в ней просто отсутствует существенная поддержка отцовства, и это означает, что поддержка «традиционной» модели домохозяйства не является целью.
Таким образом, празднование Дня семьи, любви и верности -- это лишь одна из составляющих государственного пронатализма, который ставит во главу угла семью и супружеские отношения.
Теоретизация современного российского пронатализма: гендер и традиционализм
Если реальная пронаталистская политика отодвигает на задний план гетеронормативную семью и маргинализирует мужа и отца, то приоритетом пронаталистской идеологии, чаще всего выражаемой в контексте «традиционных семейных ценностей», наоборот, является семейная единица. Именно в контексте Дня семьи, любви и верности, а также в церемониальных аспектах семейной политики (таких как Орден «Родительская Слава») про- наталистский дискурс отчасти опирается на православное богословие брака в попытке сконструировать «традиционалистский» постсоветский «гендерный порядок» Connell, R. W. (1987) Gender and Power: Society, the Person and Sexual Politics. Polity Press. «Гендерный порядок» состоит из «гендерных режимов» или «основанных на гендере институционализированых властных отношениях, которые определя-ют для мужчин и женщин разные социальные задачи и характеризуют соответ-ствующие институты». В данном случае речь идет о гендерном режиме гетеронор- мативной семьи. (Charlebois, J. (2011) Gender and the Construction of Hegemonic and Oppositional Femininities, p. 24. Lexington Books).. Хотя существующий гендерный порядок не отражает в полной мере идеалы пронаталист- ской идеологии, он основан на той же «традиционной» гендерной иерархии. Несомненно, существующий культурный стандарт, поддерживающий строгое гендерное разделение труда Согласно исследованию Томилина и др., 40% респондентов указали, что мужчи-на должен быть главой семьи, тогда как менее 1,5% согласились, что эту роль мо-жет выполнять женщина (Томилин В.Ф., Белинская Д.В., Аверина О.В. Оценка влияния православных ценностей на сохранение семьи // Вестник Тамбовского университета. Серия: Гуманитарные науки. 2014. Вып. 5(133). С. 189-197)., служит основанием традиционалистской пронаталистской риторики Шадрина А. Дорогие дети: сокращение рождаемости и рост «цены» материнства в XXI веке. Москва: Новое литературное обозрение, 2017. C. 164.. Пронаталистская идеология нацелена на укрепление нынешних патриархальных гендерных режимов и предотвращение либерализации гендерных отношений.
Анализируя пронаталистскую идеологию через призму гендерного конструктивизма, который рассматривает гендер как «общественный институт, регулирующий жизнь людей» и «мощное идеологическое орудие, которое производит, воспроизводит и легитимирует выбор и его ограничения», мы наблюдаем, что традиционалистское переформатирование и идеологическое использование «феминности» и «маскулинности» находятся в центре пронатализма и как государственной политики, и как религиозного социального движения West, C., Zimmerman, don C. (1987) “Doing Gender”, Gender and Society 1(2): 147..
Наиболее важным элементом гендерной конструктивистской теории для этого анализа является теория «производства гендера» (doing gender) Ibid., pp. 125-151., центральное понятие которой -- «ответственность» (accountability), то есть саморегуляция гендерного поведения, основанная на том, как он воспринимается социально. Это понятие восходит к предложенной Джудит Батлер идее гендерной перформативности.
В данном случае гендер -- это то, что достигается и возобновляется через участие в «комплексе социально управляемых активностей -- перцептивной, интерактивной и микрополитической, которые оформляют конкретные устремления как выражения мужской или женской „природы“» Ibid., p. 126..
Как достижение и как то, что нужно постоянно поддерживать, гендер все время находится под угрозой «спада», особенно в условиях многообразия гендерных выражений, возникшего на постсоветском пространстве. Учредив День семьи, любви и верности, государство стремится формировать неотрадиционалистскую, гетеронормативную модель гендера как основную норму, на которую следует все время ссылаться, чтобы не допустить ее маргинализации.
Долгосрочная цель учреждения праздника заключается в том, чтобы его гендерная идеология стала подлинным отражением, а не просто идеалом российского гендерного порядка, что диктуется возрастающей необходимостью воплощать этот идеал как обязательный для гендерного соответствия. Визуальный и идеологический аспекты праздника служат для моделирования и усиления соответствующей гендерной перформативности.
Иерархи Русской православной церкви «глубоко вовлечены в споры о роли и месте традиционных ценностей в формировании национальной идентичности российского прошлого и будущего» со времени коллапса Советского Союза и приписывают церкви «эксклюзивную роль в сфере культуры и морали»26. Эта роль поддерживается благодаря широкому доверию населения к церкви27 и если не следованию ее социальным принципам, то согласию с ними28 -- понимаемыми как синоним традиционных ценностей29. Кроме того, восхождение Путина коррелирует с пиком православной идентичности, особенно после вторых выборов (2007-2008)30. Именно по этим причинам пронаталистская идеология и ее оптика сильно зависят от церкви. Несмотря на то, что ее моральные установки имеют слабое влияние на тех, кто идентифицирует себя как православный, «институционализация традиционалистского дискурса» в современной российской семейной политике стала свершившимся фактом: «идеология государственной политики формирует патриархальные гендерные отношения, идеализирует традиционную семейную модель и приписывает ей высочайшую ценность»31.
Усилению идеологической риторики «пронаталисгского поворота» 2006 г. послужило послание Пугина Федеральному Собранию 2012 г., в котором он открыто призвал правительство поддержать «традиционные ценности», что подразумевало укрепление патриархальной гендерной иерархии как основной предпосылки роста российской семьи Шадрина А. Дорогие дети: сокращение рождаемости и рост «цены» материнства в XXI веке.. Действительно, дискурс «традиционных ценностей», особенно с начала двухтысячных, сосредоточился почти исключительно на «восстановлении» российской семьи в ее предположительно «традиционной» (досоветской) форме, которая, в частности, характеризуется строгим разделением труда по гендерному признаку. Этот дискурс также служил делегитимации либеральной оппозиции доминирующему идеологическому, политическому и правовому режиму, которая отстаивала идеи гендерного равенства и женской агентности, квалифицируя эти идеи как по своему существу «антироссийские» и антихристианские Laruelle, M. (2014) “Beyond Anti-Westernism: The Kremlim's Narrative about Russia's European Identity and Mission”, PONARS Eurasia Policy Memo 326: 1..
Дискурс традиционных ценностей служит более общей цели «рефеминизации» и «ремаскулинизации» населения. В данном случае главный мотив -- предотвращение роста числа матерей- одиночек и отсутствующих отцов через стимулирование мужской финансовой ответственности и женской зависимости. Если западные социологи фертильности сосредотачиваются на проблеме женского «двойного бремени» домашнего труда и профессиональной занятости, то российские критики статус-кво «предусматривают наделение мужчин обновленной семейной властью» Rivkin-Fish, M. (2010) “Pronatalism, Gender Politics, and the Renewal of Family Support in Russia: Toward Feminist Anthropology of `Maternity Capital'”, p. 721..
В условиях эрозии социальных пособий и переопределения материнства как «частного института с соответствующей ответственностью» ожидается, что мужчины «снова возьмут на себя традиционные „мужские“ обязанности, от которых государство теперь отказалось» Ashwin, S. (2000) “Introduction”, in S. Ashwin (ed.) Gender, State and Society in Society and Post-Soviet Russia, p. 2. Psychology Press..
Гендерные идеологии церкви и государства постулируют в качестве необходимых не только усиление уже достаточно прочной ассоциации феминности с материнством, но и усиление гораздо более слабой ассоциации маскулинности с отцовством. Многодетность по необходимости зависит от такой семейной феминности, которая опирается и на материнский капитал, и на супружескую поддержку, и утверждение многодетности в качестве нормы требует принятия неотрадиционного подчинения как мужу, так и патриархальному государству. В то же время идеал мужа и отца остается все еще плохо определенным -- тем, что Мессершмидт называет «негегемонистской доминантной маскулинностью», что является серьезным препятствием для вышеупомянутого проекта «маскулинизации/феминизации» Messerschmidt, J.W. (2010) Hegemonic Masculinities and Camouflaged Politics: Unmasking the Bush Dynasty and its War Against Iraq. Boulder, CO: Paradigm..
Под гегемонистской маскулинностью (и феминностью) понимается «конфигурация гендерных практик, отражающих принятый в данный момент ответ на проблему легитимности патриархата -- ответ, который гарантирует (или подразумевается, что гарантирует) доминантную позицию мужчин и подчиненное положение женщин» Connell, R.W., Messerschmidt, J.W. (2005) “Hegemonic Masculinity: Rethinking the Concept”, Gender & Society 19(6): 77.. Согласно Мессершмидту, помимо ге- гемонистской маскулинности, в каждом обществе существует «негегемонистские доминантные маскулинности» Ibid., p. 38., которые демонстрируют «противоречие между гегемонистскими маскулинностями и действительными актуальными гендеризированными действиями мужчин» Charlebois, J. (2011) Gender and the Construction of Hegemonic and Oppositional Femininities, p. 27..
Доминантные маскулинности наиболее сильны и распространены в обществе, даже если они не соотносятся с гегемонистской маскулинностью как социальной нормой. В рассматриваемом случае маскулинный идеал практически полностью определяется этнической «русскостью» и русской православной идентичностью, ориентированной на работу и удовлетворение семейных нужд, сфокусированной на доме и предполагающей воздержание от алкоголя и промискуитета. Этот идеал сталкивается с «негегемонистской доминантной маскулинностью», проявляющейся в пьянстве, агрессии и промискуитете, и не придает большого значения отцовству См. Utrata, J. (2015) Women without Men: Single Mothers and Family Change in the New Russia. Cornell University Press. Мужчины, у которых Утрата брала интервью, демонстрировали восприятие российских мужчин как безответственных, незре-лых и неприспособленных к моногамной семейной жизни как норме..
В культуре маскулинности, которая не ассоциирует мужественность с семьей и верностью, скромный, целомудренный и благочестивый святой Петр навязывается как вдохновляющий пример (равно как и неубедительный пример плодовитого и доминантного отца и мужа). Так же и бездетная Феврония не подходит на роль образа «многодетной матери» Феврония отклоняется от пронаталистской феминной нормы, демонстрируя вме-сто этого скорее христоподобную норму отвержения своего тела, что и побудило ее принять монашество. В православной агиографии, как показывает Эшли Пур-пура в своей статье «Гимнографические конструкции восточно-православных ген-дерных идентичностей», женская святость «описывается через обретение маску-линных черт« (Purpura, A. (2017) “Beyond the Binary: Hymnographic Constructions of Eastern Orthodox Gender Identities”, The Journal of Religion 97(4): 528.). Фемин-ность, таким образом, есть нечто изменчивое, что можно «надеть и снять», тогда как маскулинность «менее текуча и подлежит преображению через реализацию маскулинности в христологической имитации» (Ibid., p. 528).. «Традиционная семья» сталкивается с неуправляемостью негегемонистской маскулинности, которую невозможно обуздать при помощи образов святых, тем более что гегемонистская феминность и маскулинность -- неустойчивые категории в агиографии. Последние двадцать лет церковь пытается через специальные лекции и семинары заполнить пробел в деле направления и поддержки отца как главы христианского домохозяйства, однако низкая эффективность таких программ объясняется крайне небольшим числом «активных» верующих. И лишь День Петра и Февронии остается для церкви возможностью обратиться к более широкой аудитории Паблина А.С. Русская православная церковь как субъект социальной защиты се-мьи // Вестник Мордовского университета. 2010. C. 131..