Статья: Переписка В.А. Жуковского и Ф. фон Мюллера как памятник литературы и культуры романтизма

В этом же письме 1837 г. канцлер анонсирует новое собрание сочинений Гете, выделяя в нем произведение, одноименное с последней неоконченной поэмой Жуковского: «Настоятельно рекомендую последнее издание произведений Гете, 4 тома в четверть листа, с 12 гравюрами от Котты; Вы найдете 103 ранее не опубликованных стихотворения и личные очерки, среди которых несравненный фрагмент “Вечного жида”. Я очень хочу, чтобы это новое и самое красивое издание было распространено в Петербурге» [16. Л. 9 об.]. Вопрос о соотношении сюжета о вечном жиде в интерпретации Гете и Жуковского, для которого он стал «лебединой песней», еще ожидает своего освещения, но факт непосредственного знакомства с вариацией сюжета в исполнении Гете мы можем констатировать благодаря материалам переписки с Мюллером. К письму канцлер прикладывает также копию письма Гете из Рима к почившей герцогине Луизе Саксен-Веймарской «как пример тех несметных сокровищ, что все еще спрятаны в нашем архиве» [16. Л. 10]. Копия одного письма сама по себе, конечно, вряд ли может быть бесценным литературным сокровищем, но она служит знаком в системе общих для адресата и адресанта духовных координат, артефактом, примером общения поэта и монарха, конструирующим биографический миф придворного стихотворца.

Однако воспоминание о Гете, посещение памятных мест стало лейтмотивом визита Жуковского 1838 г. и личного общения с канцлером. В дневнике Мюллера находится запись от 8 сентября, передающая эту атмосферу и высказывание русского поэта: «Frьh 9 Uhr kam Joukowsky zu mir; viel ьber Goethe's Religiositдt gesprochen. Joukowsky дuЯerte sich ьber die Vortrefflichkeit des Christentums und ьber seine Hauptlehren: Demuth und Liebe. <...> Mit ihm im Goethe Hause. “Der Besuch der Rдume groЯer Autoren hat nichts Tristes, sondern viel Belebendes, da er uns vielmehr ihr geistiges Dasein vergegenwдrtigt und als fortdauernd zeigt; dagegen mahnt der Besuch der Monumente und Grьfte der Fьrsten nur an Vergдnglichkeit irdischer Macht”» [«в 9 часов утра ко мне пришел Жуковский; много говорили о религиозности Гёте. Жуковский высказывался о достоинствах христианства и о его главных законах: смирении и любви. <...> С ним в доме Гёте. «Посещение домов великих авторов не имеет в себе ничего печального, однако много животворного, так как они воплощают для нас их духовное бытие и представляют его продолжающимся поныне; напротив, посещение памятников и могил правителей привлекает, являя лишь преходящесть земной власти»] [1. S. 337-338].

К анализируемому корпусу переписки примыкают две альбомных записи, оставленные Жуковским во время этого же визита, первого после смерти Гете, в альбоме канцлера фон Мюллера: «цветком на могилу» немецкому поэту стали строки автоперевода «Воспоминания».

Вторая запись в альбоме канцлера в тот же день вновь декларирует монархический контекст жизнетворчества Жуковского и Мюллера, посвятивших многие усилия контактам русского и немецких дворов.

Адекватным контекстом для понимания мотивов выбора и стратегии перевода этого немецкого шестистишия Жуковского может служить история создания народных гимнов России и Германии. Впервые русский гимн был исполнен 11 декабря 1833 г. в Большом театре Москвы, второе официальное исполнение состоялось 25 декабря 1833 г. и было приурочено к годовщине изгнания французов и празднику Рождества, за ним последовал указ Николая I о введении «Боже, Царя храни!» на музыку А.Ф. Львова в качестве официального гимна России. Это значимое для Жуковского событие государственного масштаба не могло не послужить поводом для выбора текста альбомной записи. Превращение патриотических песен, созданных на основе английского «God Save the King/Queen», в официальные и неофициальные гимны монарших домов Европы второй половины XVIII - первой половины XIX в. было симптоматичным процессом. Так появились норвежский, датский, прусский («Heil dir im Siegerkranz!») и другие национальные монархические гимны. Тем же образом идея была воплощена и в николаевской России: первая и последняя строки текста Жуковского в точности передают рефрен английского гимна. Немецкий самоперевод был призван скорее осуществлять созвучие общим веяниям, выраженным в гимнах европейских монархий в целом, и немецких национальных песнях в частности, о чем свидетельствуют переводческие решения автора.

Имя Гете в 1840-х гг. еще дважды появляется в посланиях Мюллера. В 1842 г., сообщая о кончине своей невестки (Жуковский был крестным отцом внука канцлера) он обращается к интертексту поэзии Гете, используя цитату из четверостишия, созданного поэтом на смерть своей супруги в 1816 г. для образного описания собственных

горестных чувств: «Да, Ваш бедный маленький крестник, прелестное дитя трех с половиной лет, потерял прекрасную, ласковую и заботливую мать, мой сын - самую преданную, ангелоподобную супругу, моя жена и я - самую любимую дочь, надежду и поддержку в нашей старости. Вы, мой дорогой! чувствуете глубже, чем кто-либо, о чем я говорю - Ваши слезы смешаются с нашими. Я должен воскликнуть вслед за Гете: «Du versuchst, o Sonne, vergebens, // Durch die dьstren Wolken zu scheinen! // Der ganze Gewinn meines Lebens // Ist, ihren Verlust zu beweinen» [27. S. 160]. Перевод: «Весь смысл моей жизни // В том, чтобы оплакивать утрату ее!». 12 августа 1848 г. Мюллер посылает Жуковскому отсылку к некрологу Гете, вышедшему к десятилетию со дня его смерти во Франкфурте.

Фигура Гете сопровождает дружбу канцлера и русского поэта, выступая неизменным спутником их личных встреч после переезда Жуковского в Германию, поэтому его имя редко встречается в письмах 1840-х гг. Одна из последних встреч авторов посланий описана в сохранившемся среди рукописей В.А. Жуковского в ИРЛИ письме канцлера к супруге. Она произошла в октябре 1844 г. во Франкфурте-на-Майне, куда оба приехали на открытие первого в Германии памятника Гете, представлявшего его во весь рост. Как известно, по случаю прибытия в город этой бронзовой скульптуры работы Л. фон Шванталера был устроен праздник для всех горожан и гостей, а 22 октября 1844 г. состоялось ее торжественное открытие, на которое из всех веймарцев смог приехать только фон Мюллер. Накануне было устроено представление с литературными персонажами Гете в качестве действующих лиц, а на открытии Мюллер сидел рядом с Жуковским: «Было совсем не холодно. Жуковский и я сидели вместе. Было множество знакомых. Музыка и песни были очень хороши. Праздничную речь произнес славный и остроумный доктор Шписс. Она была красивой, но слишком длинной. Но когда со скоростью молнии соскользнула накрывающая драпировка и выдающаяся фигура, обнаруживающая невероятное сходство, по-настоящему величественно появилась под звуки труб и литавр, и под ликование тысяч людей, это был, действительно, неописуемо великий, глубоко трогательный момент! Все головы невольно обнажились, и выразилось всеобъемлющее величайшее восхищение великолепным памятником» [28. Л. 2, на нем.яз.].

И если фигура Гете играет организующую роль скорее как внешний ориентир и коммуникативный повод, то имманентным организующим началом для рассматриваемого диалога как литературного целого выступает память о «милых спутниках», которая становится центральной синестетической единицей эпистолярного дискурса. Воспоминание и поминовение, сохранение памяти об окончивших свой земной путь друзьях обретает различные воплощения: в посылаемых друг другу собственных и чужих поэтических и прозаических некрологах, музыкальных пьесах, альбомных и дневниковых записях, медальонах и портретах, в описании и наделении символическим значением памятных мест, пейзажей и архитектурных памятников. Романтическое моделирование бесконечности жизни за ее горизонтом скрепляет творческую устремленность обоих адресатов в развитии мортального дискурса.

За двадцать лет Жуковский и Мюллер вместе навсегда попрощались более чем с десятком близких обоим людей, с монархами и родными, литераторами и друзьями. Большинство писем не обходится без известия о кончине дорогого человека или памятного отклика по подобному поводу. С одной стороны, этот конститутивный сюжет не может рассматриваться только с художественно - эстетической позиции, поскольку связан с действительными экстраэпистолярными обстоятельствами, но с другой, его зиждительное положение вполне гармонирует с характером романтизма Мюллера и Жуковского, которые намеренно вербализуют и осознают важность увековечивания образа человека после его ухода, понимая ее как залог бессмертия в своем жизнетворческом сродстве. Прежде всего, эта отрефлексированная обоими направляющая реализуется в осмыслении соответствующего жанра поэтического посвящения или литературно-публицистического некролога в прозе. И если Мюллер окрестил Жуковского «северным певцом», то в письмах Жуковского к 1840-м гг. канцлер получает вполне четкое позиционирование как мастер мемориального жанра, что вполне объяснимо. Так, 18 июня 1828 г. он отправляет русскому поэту свое стихотворение на смерть сына графини Рапп, 10 ноября того же года повторно посылает некролог о великом герцоге «вместе со своей большой памятной речью и описанием масонских траурных церемоний в целом» и сожалеет о смерти Бенкендорфа, в 1840 г. умирает автор арабесок о

Мюхгаузене К. Иммерманн, в память о котором Мюллер выпускает брошюру, в 1846 г. он пишет по такому же поводу об известном веймарском писателе и ученом Л. Шорне. Жуковский же сообщает о трагическом уходе дочери Й. фон Радовица, и это не весь список. Мортальная символика неизменно поддерживается и Жуковским, своего рода некрологи находятся в его посланиях канцлеру, где понятным образом актуализируется религиозно-романтическое миропонимание. Так, 20 ноября 1828 г. он посылает канцлеру через Виельгорского «пьесу, которая выражает чувства относительно кончины нашей обожаемой государыни, доброго ангела России и моей Благодетельницы. Переведите и ее; этим Вы соедините колыбель внука с гробом его бабушки» [27. Л. 43]. Осенью 1839 г. говорит о собственной смертности и подобающих старости занятиях литературой, подчеркивая, что с нею «существование есть самое разумное для преклонных лет; с ним незаметно приближаешься к своему концу и покидаешь жизнь, как гостеприимное пристанище, благодаря Хозяина дома за прием и сердечно принимая его приглашение в иное жилище, в котором он будет еще более гостеприимен и любезен». 17/29 августа 1840 г. сообщает о кончине Иммермана следующим образом: «Начну с грустного: Иммермана больше нет. Он умер два дня назад после болезни, длившейся около 9 дней: пагубная нервная лихорадка. Я только что вернулся с его похорон; там я видел, как девяностолетний священник, трясущийся от старости, произносит над его гробом слова Священного Писания: Erde du bist! И я бросил две пригоршни земли в могилу Иммерманна: одну от своего имени, а другую от имени его друга Мюллера» [27. Л. 54].

На смерть Шорна Жуковский пишет утешительное послание его вдове и передает его через Мюллера: «я знаю лишь один способ перенести подобное несчастье - это религия, христианская религия. Насколько я знаю г-жу Шорн, я уверен, что ее душа способна доставить ей это высокое утешение. Религия не предлагает обычного утешения, которое отвлекает от боли и, наконец, заменяет потерянное богатство другим. Она из самой боли делает богатство и средство достичь через нее высокого предназначения: когда видишь Господа у могилы того, кого любишь, видишь его лицом к лицу, и он протягивает нам руку - это и есть благословление, связанное с болью, когда принимаешь его по-христиански. Мой дорогой, прошу вас передать от меня г-же Шорн, как я сочувствую ее несчастью: теперь более чем когда-либо я могу его понять и оценить меру. Мои слова не смогут дать ей облегчения, но ей всегда будет приятно найти еще кого-нибудь, кто скорбит вместе с ней о том, кого она любила» [27. Л. 62].

Выражением романтической философии воспоминания становится и совместная работа Жуковского и Мюллера над некрологом А.И. Тургенева в 1846 г. В 1846 г. в «Москвитянине» Жуковский публикует свой вариант некролога и высылает его канцлеру вместе с французской статьей на его кончину, опубликованной в газете “Le Semeur” [29]. В соответствующем этому поводу французском письме Жуковского читаем: «Землю покинула незапятнанная душа. <...> воспоминания о нем, к которым присоединяются самые знаменательные события моей жизни, останется общим благом для всей моей семьи. Вы также будете его хранить. <.> Дорогой друг, ваше перо достойно посвятить несколько строк его памяти, чтобы Германия, где у него было столько уважаемых друзей, была достойным образом оповещена о его кончине» [27. Л. 73]. Впоследствии он правит и дополняет некролог Мюллера для «Algemeine Zeitung», авторство которого следует считать совместным. Письма Ал. Тургенева к канцлеру Мюллеру также хранятся в веймарском архиве, пять посланий от 1827-1836 гг. написаны по-французски и по-немецки, и в каждом из них Тургенев справляется или сообщает адресату новости о Жуковском. Последнее из сохранившихся в Веймаре писем Тургенева (от 29 июня 1836 г., из Дрездена) имеет постскриптум на русском языке в виде знаменитой строки Жуковского: «Для сердца прошедшее вечно!» [30]. Союз Мюллера, Жуковского и Тургенева представлял собой пример характерного духовного содружества, засвидетельствовавшего себя и в эпистолярной культуре отражающей основные символы романтической высокой и бытовой, словесной и поведенческой культуры.