Статья: Переписка В.А. Жуковского и Ф. фон Мюллера как памятник литературы и культуры романтизма

Кроме этих шести десятков посланий сохранились 4 недатированных записки и одно недатированное письмо В.А. Жуковского к канцлеру Веймара, а также письмо Ф. фон Мюллера к супруге в архиве ИРЛИ и известие о его кончине, находящееся в собрании рукописей РНБ. Таким образом, говоря о корпусе переписки, мы подразумеваем 34 рукописных послания Мюллера к Жуковскому и 26 ответных собственноручных писем русского поэта.

В целом указанный корпус текстов представляет собой интересный пример дружеской частной переписки первой половины XIX в., отличающийся от бытового неофициального эпистолярия высоким стилем, ярко выраженной диалогизацией, глубоким психологзмом, полифункциональностью, политематичностью дискурса и полилингвизмом. Вслед за современной гуманитарной наукой под дружеским письмом мы понимаем своего рода гипержанр преимущественно не информативного характера, в функционально-прагматическом плане имеющий в качестве основной задачи организацию и оформление самого общения. Следует согласиться и с тем, что набор составляющих его жанров будет зависеть от экстралингвистических факторов, однако не только от объективных обстоятельств окружающей реальности, но и от установок и мировидения друзей по переписке. В случае, когда в качестве корреспондентов выступают придворные поэты, литераторы и государственные деятели, их многолетний эпистолярный диалог выступает, с одной стороны, важнейшим историко-биографическим источником, а с другой, является литературным памятником, представляя образы авторов и образцы художественного метода каждого из них. Переписку русского и немецкого романтиков следует рассматривать, в первую очередь, как литературное наследие, изучение которого значительно дополняет понимание того «художественного образа личности», того «символического единства» [14. С. 169], которое создается в слово- и жизнетворчестве тем или иным автором и его окружением.

Как отмечал А.С. Янушкевич, собравший большую часть писем В.А. Жуковского для «Полного собрания сочинений и писем», «именно в письмах, не предназначенных для постороннего глаза или, наоборот, ориентированных на коллективное чтение единомышленников, адресант говорил откровенно о том, что имплицитно присутствовало в его творчестве», и «именно в них обозначаются характерные черты литературного быта» [15. С. 108].

В нашем случае возникает устойчивый в немецком литературном быте образ В.А. Жуковского-певца с севера, созданный канцлером фон Мюллером и закрепившийся в кругу веймарских гетеанцев. В первом же письме от 27 апреля 1828 г. читаем: «С самыми заветными чувствами все мы, кто считает себя преданными Вам здесь, ждали любого известия о Вашем самочувствии от каждого путника с севера, беспрестанно посвящали Вам наши самые искренние пожелания» [16. Л. 1]. Это «амплуа» канцлер впервые присвоил Жуковскому в стихотворении 1824 г., отправленном графине К. фон Эглоффштейн, находившейся в Петербурге и сопровождавшей великую княжну Марию Павловну во время ее визита на родину, в ответ на присланные строки оригинала и немецкого перевода «К портрету Гете» (1824). Поэтическое приветствие русскому поэту, с которым канцлер был еще не знаком, гласило: «Dem Nord'schen Sдnger auch, der goldne Worte // Zu unsers Meisters theurem Bild fand» (А также северному певцу, который отыскал золотые слова // К дорогому портрету нашего учителя) [17. Bl. 18]. О том, что этот образ стал устойчивым в тесном дружеском кругу, свидетельствует письменная рекомендация, данная Каролиной фон Эглоффштейн 5 августа 1826 г. в Эмсе Жуковскому, собиравшемуся посетить после своего первого визита в Веймар семью Ф. Шиллера: «Der edle Charakter der Nordlдnder ist von allen Seiten anerkannt, und es macht mir daher eine Freude als Vermittlerin zwischen so trefflichen Menschen stehen und Bekanntschaft stiften zu kцnnen» [18. Л. 60] [Благородный характер северян известен всем, и мне радостно выступать посредницей в знакомстве таких прелестных людей]. С годами, по мере развития контактов друзей и изменения статуса Жуковского при дворе, этот устойчивый образ дополняется новыми чертами, связанными с его деятельностью наставника наследника российского престола. 14 октября 1837 г. Мюллер пишет: «Пока я, находясь в спокойном веймарском кругу, жил, в основном, лишь прошлым и часто с тоской смотрел вдаль, Вы своими большими свершениями сделали богатые посевы для будущего и прошли через неизмеримые пространства в двух частях света, чтобы посвятить будущего правителя в его будущее назначение» [16. Л. 9 об.].

Организующим началом в переписке является литература, музыка и живопись, которые красной нитью проходят сквозь все письма Ф. фон Мюллера. Канцлер исполняет роль наставника, рекомендуя Жуковскому новинки немецкой прозы и поэзии романтизма, отправляет собственные сочинения и внимательно следит за творчеством русского стихотворца. Ни одно развернутое письмо не обходится без интертекста произведений художественной словесности. Таким образом, представляя собой «литературные факты» (Ю.Н. Тынянов) письма Жуковского и Мюллера вбирают в себя литературу как институциональную составляющую и как реальность, альтернативную эмпирической действительности, тем самым реализуя парадигму романтического мировоззрения.

Не менее важное для коммуникативного целого корпуса писем начало, происходящее из действительного общественного положения обоих корреспондентов, связано с жизнью германских и российского монарших домов. В переписке фигурируют имена великих и наследных герцогинь и герцогов княжества Саксен-Веймар-Эйзенахского. Мюллер и Жуковский не только сообщают друг другу о событиях в монарших фамилиях Германии, но и переживают вместе с ними их горести и радости. Одним из последствий близости ко двору и в то же время отличительной чертой эпистолярных контактов Жуковского являются адресованные ему ходатайства, обращенные к русской императорской семье. А.С. Янушкевич определяет этот факт как отличительную черту поведенческого текста Жуковского, отразившуюся в первую очередь, в его эпистолярии и реализовавшую культ филантропии и «целенаправленную гуманистическую программу» [15. С. 119]. Канцлера фон Мюллера вполне можно считать единомышленником русского поэта в этом контексте деятельной «всечеловечности, характерной для XIX века» (Н.А. Бердяев). Выражением двух отмеченных организующих общение по переписке лейтмотивов находим в первом же письме канцлера, инициировавшего эпистолярный диалог.

Первое послание инициировавшего переписку канцлера, отправленное спустя более полугода после визита Жуковского, посвящено этим двум главным коммуникативно-прагматическим задачам: Мюллер отсылает заказанный адресатом том о путешествии по Америке веймарского герцога Бернхарда, сообщает о благосклонном отзыве Гете о послании Жуковского и о литературных трудах немецкого поэта, о визите короля Баварии и его стихотворном посвящении Веймару, а также отправляет свой поэтический ответ королю-поэту, написанный им по поручению Гете, с просьбой «ознакомиться и откликнуться, будучи снисходительным и благосклонным!» [16. Л. 1 об.]. Речь идет о поэтическом посвящении Мюллера Веймару и Гете «Wohl ist sie heilig, wie der Dichter lehret» [19. C. 136]. Спустя два года, в 1829 г., в журнале «Собиратель» Жуковский публикует свое четверостишие «То место, где был добрый свято!», представляющее, перифраз этих строк и тот самый отклик, о котором просил канцлер [20. С. 135-146].

В этом же послании Мюллера содержится просьба к Жуковскому ходатайствовать перед русским двором о содержании «пожилой и потерявшей зрение Якоби». Из ответного письма Жуковского следует, что речь идет о Марии Гертруде Бринкман (Marie Gertrude Brinckmann, 1744 г. рождения), свекрови Георга Арнольда Якоби (1768-1845), государственного советника Саксен-Веймарского правительства, сына философа Фридриха Генриха Якоби (Friedrich Heinrich Jacobi; 1743-1819), который в свою очередь был младшим братом Иоганна Георга Якоби (1740-1814). Из наследия последнего Жуковский, как известно, перевел в 1815 г. стихотворение «Nach einem alten Liede» («Подражание старой песне»), получившее известность под заглавием «Песня» («Где, фиалка, мой цветок») и положенное на музыку А.Г. Вейраухом. Ф.Г. Якоби-философ был президентом Баварской академии наук, общение с Виландом и Гете в начале 1770-х гг. оказало на него серьезное влияние и привело к полемике с рационализмом Фихте и Шеллинга, его пристальное внимание привлекали христианско-религиозные вопросы. Идеи Якоби- отца, философа-идеалиста, получили непосредственный отклик в переписке с Мюллером, но были известны Жуковскому, вероятно, идо знакомства с ним. В личной библиотеке поэта сохранилось издание пятитомного собрания сочинения Фридриха Генриха Якоби 1812 г. [21. С. 194 (№ 1367)] с многочисленными пометами. Судя по немецким записям на полях первого тома, который представляет собой письма философского содержания, книгу читала с карандашом в руках и супруга Жуковского. В этом томе содержится большинство карандашных записей и отчеркиваний, их содержание связана с основополагающими понятиями для концепции Якоби, как-то: справедливость, любовь и смерть, одиночество и свобода, религия и вера.

Мюллер посылает Жуковскому памятные цитаты из Ф.Г. Якоби и И.В. Гете, которые имеют программное значение не только для рассматриваемого эпистолярного диалога, но и для понимания образа Жуковского, конструируемого канцлером и запечатлевшегося в кругу веймарских гетеанцев. Выдержка из Якоби станет жизнестроительным кредо Жуковского и получит продолжение в письмах к Мюллеру 1840-х гг. Первая часть памятного послания представляет собой отрывок из «оставленных Фр.Г. Якоби рукописей» («Aus Fr. H. Jacobis nachgelassenen Manuskripten»), посвященный рассуждению о взаимосвязи Бога (Gott) и рассудка/разума (Verstand/Vemunft):

В одном из отмеченных фрагментов в первом томе собрания сочинений Якоби, сохранившегося в личной библиотеке Жуковского в Томске, речь также идет об абсолютном «чистом разуме» (Vernunft): «Es muss, da ьberhaupt Vernunft vorhanden ist, auch eine reine Vernunft, eine Vollkommenheit des Lebens vorhanden sein. Alle andere Vernunft von dieser nur Erscheinung oder Wiederschein» [23. S. 189] [Поскольку существует разум как таковой, должен существовать и чистый разум, некое совершенство жизни. Всякий иной разум перед ним есть лишь кажущееся явление или его отблеск]. Мюллер адресует это посвящение Жуковскому, подразумевая возвышенный религиозномистический подтекст, который, характерен для мировоззрения русского поэта, как показалось Гете, порекомендовавшего ему «обратиться к объекту».

К такому выводу позволяет прийти и вторая часть записки, ранее не известная в литературоведении, которая содержит, как указывает канцлер, слова Гете о Жуковском: „Shukowski ist ein so zartes Gemьt, dass man auch nicht auf gewцhnliche Weise ihm Liebe und Achtung beibringen kann. Goethe. Den 6. September 1827“ [22. Л. 8] [Жуковский так тонок душой, что невозможно обычным образом выразить любовь и уважение к нему. Гете. 6 сентября 1827].

Композиция прилагающегося к письму посвящения позволяет заключить, что выдержка из рукописей философа Якоби служит выражением того глубинного чувства интеллектульного и духовного взаимопонимания, которое возникло во время встречи Жуковского и Гете в Веймаре и получило воплощение в письме Мюллера. Этот документ вполне можно считать ответом на стихотворение Жуковского «К Гете», полученное адресатом в немецком прозаическом варианте под заглавием «Dem guten, grossen Manne» на следующий день (следуя дате, указанной Мюллером) после высказанного Гете впечатления, которое произвел на него русский поэт. Следует заметить, что в качестве подходящего для такой характеристики Мюллером выбран немецкий религиозно-философский дискурс, в определенной мере предсказывающий мировоззренческие поиски позднего Жуковского [24]. Репрезентативна и дилемма, фигурирующая в выдержках из Якоби и связанная с соотношением Бога и человеческого рассудка/разума. Как известно, многие размышления Жуковского-прозаика будут связаны с вопросами веры, религии, Бога и человека [25, 26].

Жуковскому удалось успешно решить вопрос о восстановлении пенсии для «доброй пожилой» свекрови потомка Якоби, хотя его первое ответное письмо Мюллеру звучало несколько официозно: «Полагаю, Вы обвиняете меня в забывчивости и неаккуратности. Если это так, то Вы несправедливы. Мне совершенно невозможно забыть Вас. Вы были так любезны со мной во время моего короткого пребывания в Веймаре, что я не смог бы вычеркнуть Вас из памяти сердца. Неаккуратность же, если таковая и была, произошла не по моей вине» [27. Л. 1].

Второе письмо канцлера фон Мюллера, отправленное спустя всего два с небольшим месяца после первого послания, повторяет сюжетную архитектонику предыдущего. Мюллер просит не оставлять дело Якоби, ходатайствует о делах веймарской графини Рапп, отправляет свое стихотворение на смерть ее сына и сообщает новости о Гете, продолжая последовательно конструировать миф о «великом, добром муже». В частности, из письма можно узнать о реакции Гете на смерть великого герцога Саксен-Веймар-Эйзенахского Карла-Августа (17571828): «Мне было больно, страшно сообщать эти горькие известия Гете. Глубоко потрясенный, он воскликнул: “Как бы я хотел не переживать этого”. Однако вскоре он мужественно собрался с силами и теперь с истово старается сделать все от него возможное, чтобы увековечить память светлейшего герцога» [16. Л. 3 об.].

В третьем письме 1828 г. Мюллер сообщает, что Гете «поспешил уехать в Дорнбург на Заале, в пяти часах отсюда, в романтический загородный замок великого князя», где «продолжил опыты в области ботаники и геологии и отстранился от мира» [16. Л. 15 об.]. Он высылает Жуковскому копию альбомной записи Гете, называя его «Фаустом дорнбургской спокойной жизни». Жуковский редко упоминает имя Гете, исключением является письмо от 20 ноября 1828 г., в котором он просит представить немецкому поэту графа М.Ю. Виельгорского.

После смерти Гете в эпистолярном диалоге Жуковского и Мюллера 1830-х гг. его имя, или, скорее, миф о веймарском гении, обретает еще более разностороннее воплощение, чем при жизни. В 1837 г. Мюллер высылает Жуковскому текст и мелодию своего «произведения, самого удачного, исполненного на поминовении Гете в масонской ложе» [16. Л. 9]. В данном случае важен масонский претекст послания (Жуковский, предположительно, также был посвящен в члены масонской ложи Веймара), поскольку канцлер сопровождает свои слова следующей цитатой из стихотворения Маттиаса Клаудиуса (1740-1815): «Der Sдemann» „der Adler <...> schьttelt vom Flьgel den Staub und // Kehret zur Sonne zurьck“ [16. Л. 15] [«Орёл <...> отряхивает пыль с крыла и // возвращается к солнцу»], которая должна принести «утешение». Сюжет произведения Клаудиуса связан с трагической символикой, в образе орла видится бессмертие человеческого духа. Стихотворение было одним из самых популярных масонских гимнов, и его включение в послание Жуковскому не случайно. В личной библиотеке русского поэта издания М. Клаудиуса представлены в виде 5 томов из восьмитомного собрания сочинений немецкого автора, выпущенного в 1790-1812 гг. Указание на принадлежность к масонскому братству придает образам адресатов и образу Гете новые черты.