Обучение в консерватории под руководством Л.Н. Наумова способствовало формированию особой исполнительской манеры А. Султанова, которая поражала слушателей свежестью и новизной. На страницах печати в многочисленных рецензиях на его выступление на XI конкурсе имени П.И. Чайковского можно было прочесть следующее: «…дерзкий союз романтизма со шквальным, «апокалипсическим» пианизмом. великолепно демонстрирует. самый колоритный и ослепительно одарённый представитель российской «команды» пианистов Алексей Султанов, интерпретатор огромного темперамента и стихийной силы. <…> Он буквально разверзает душу каждого композитора… <…> Энергетическая мощь романтического и дерзкого таланта Алексея Султанова невероятно заразительна.» [13]; «.у него напор, как у Бетховена, он раним, как Шопен, и гениален, как Моцарт» [14]; «Его бунтарская душа пронеслась под сводами конкурсного зала - в облике ли Шопена или Бетховена, Чайковского или Прокофьева, оставив гипнотический след музыкального инакомыслия.» [15].
Одной из особенностей манеры Султанова была его уникальная способность непосредственного, сиюминутного воздействия на людей. Его влияние на аудиторию было «подобно высоковольтной ЛЭП» [11]. Своим исполнением «демонический пианист с ангельским лицом» [14] буквально гипнотизировал, завораживал, «пробивал» слушателей. В связи с необычной энергетикой и «гиперэмоциональностью» исполнения мнения специалистов об игре Султанова разделились на две полярные позиции.
Представители первой рассматривали неординарность интерпретаторской манеры Султанова (его способность «наэлектризовать» атмосферу в зале чрезмерной экспрессией, мощным туше и т.д.) как проявление исполнительского произвола, безудержной стихии, экзальтации и волюнтаризма, как отход от устоявшихся традиций. В отзывах критиков указывалось, что в его интерпретации не всегда аутентично выдержан стиль, что техника юноши намного обгоняет уровень его художественного мышления. Этим объясняется «тяготение к быстрым и сверхбыстрым темпам, к громкой и сверхгромкой динамике» [16, с. 333]. Отмечалась также недостаточная озабоченность пианиста решением «стратегических проблем», чрезвычайно важных в масштабных по форме композициях. Пианисту вменялось в вину преувеличенное внимание к деталям произведения: «В каждый момент он играет только то, что «здесь и теперь»» [Там же].
Сторонники второй позиции считали, что исполнительское искусство Султанова - ярчайший феномен современного масштабного романтического пианизма, являющий собой синтез лучших традиций мировой фортепианной школы. Восхищение вызывали такие качества его игры, как:
• неистовый темперамент, высочайший психологический «вольтаж» [17, с. 66] исполнения;
• предельная эмоциональность высказывания, эмпатийность;
• волевое начало, мощь исполнения;
• яркость, зримость, пластичность, почти картинность музыкальных образов при сохранении классических канонов отношения к музыкальному содержанию;
• безупречная техничность.
Принадлежность исполнительской манеры А. Султанова к большому романтическому стилю определялась «сознательной ориентацией на выдающихся пианистов-виртуозов рахманиновской генерации, на А. Зилоти, и, через него, на А. Рубинштейна и Ф. Листа» [18]. Указанной тенденцией объяснялась и страстная увлечённость Алексея творчеством
В. Горовица. Будучи лично знаком с прославленным Маэстро, Султанов постоянно включал в программы своих концертов его многочисленные транскрипции, изобилующие техническими элементами высшей степени сложности. Обращение к ним рассматривалось молодым пианистом как «вызов самому себе», как «стремление дойти до предела своих возможностей… и, может быть, даже заглянуть за этот предел» [Там же].
Тяготение к традиции масштабного романтического пианизма находило выражение в особой экспрессии исполнительской манеры Алексея Султанова. Восприятие его искусства сопровождалось ощущением
головокружительной свободы, благодаря которой интерпретация представала перед слушателями как переполненный жизнью музыкальный поток. Исполнение производило настолько сильное впечатление, «что сами по себе отпадали ученические вопросы - а соответствует ли это авторскому тексту и достаточно ли аутентично выдержан стиль? Не это становилось важным, а сама возможность, «впасть» в этот поток, дойти до предельной глубины» [Там же].
Отличительной характеристикой исполнительской манеры Алексея Султанова являлась его энергетика, управляемая волевыми качествами. Мощь его психологического и волевого посыла делала интерпретацию предельно убедительной. Создаваемые им концепции производили впечатление «свободной игры творческого духа в ясно осознаваемом пространстве» [Там же]. В этих качественных характеристиках заключалось главное отличие искусства А. Султанова от манеры многих современных пианистов, «осторожно скользящих по узкой тропке академически дозволенного» [19, с. 454]. В отличие от них Алексей «не боялся риска, не боялся «не туда» попасть, не боялся сорваться. В какой-то степени его игра напоминала «экстрим», подобно восхождению в горах: да, опасно, да, предельный риск, но если есть уверенность в себе и в своих силах, то и перспектива на вершине открывается совершенно другая» [18]. Вместе с тем в манере музыканта не было «эмоционального перехлёста и истерики», чего-либо случайного, находящегося вне контроля. Его исполнение, осуществляемое на пределе эмоционального накала, отличалось про Музыкальное искусство и образование думанностью развёртывания звукового сюжета, стремлением передать художественный образ в его гармонической завершённости.
Существовала ещё одна сфера приложения султановской энергетики. Это - лирика, и прежде всего лирика Ф. Шопена, звучавшая упоительно прекрасно, с неподдельной естественностью. Это было воплощением первозданной чистоты в наивысшем её понимании, «младенческая грация души» [20, с. 254], которая являлась в невесомых, проникновенных мелодиях, словно сплетённых из тончайших серебряных нитей. У пианиста была собственная концепция творчества польского гения. В предельно правдивом и благородном исполнении Султанова Шопен представал перед слушателями мужественным и нежным, глубоко трагическим и упоительно возвышенным, восторженным, героическим и страстным, лишённым тени намёка на «салонность» и «красивость».
Энергетика Султанова позволяла воспроизводить шопеновскую жанровость словно сквозь призму увеличительного стекла. Отсюда - головокружительная стихия Вальса ми-минор (посмертное сочинение), «жестокий мятеж» [21, с. 55] этюдов ор. 25, №11 и 12, безнадёжный трагизм Ноктюрна ор. 48, №1, горделивая поступь полонезов с их сверкающими пассажами, победительная виртуозность которых метафорически воплощает «несгибаемую силу польского народа». Звуковая палитра Алексея Султанова казалась безграничной. Она воплощала богатство эмоциональной палитры его души, способной на щемящую интимность, детскую мудрость, ранящую сердце проникновенность. Создаваемые им образы отличались пространственностью, стереоскопичностью, благородством и аристократичностью, были основаны на искреннем, бескомпромиссном отношении к себе и к музыкальному тексту.
Говоря о культуре и разнообразии туше пианиста, следует отметить его особый дар - «говорящий» звук. Каждая нота музыкальной ткани, исполненная даже в сверхвиртуозном темпе, как будто «проговаривала себя», выражая именно то содержание, которое подразумевалось композитором. Музыкант словно проникал внутрь интонации, извлекая из самых её глубин экспрессию, первоначальный сущностностный смысл, и начинало казаться, что вы никогда раньше не слышали этой музыки и что она рождается прямо сейчас, непосредственно при вас, под его одухотворёнными пальцами. Те же самые руки, что поражали сокрушительными октавами, аккордами и каскадами пассажей, умели «ласкать» клавиши, бережно прикасаться к ним, извлекая звуки, «едва просвечивающие» сквозь тишину.
Глубоко символично, что перечисленные черты эмоционально-открытой исполнительской манеры Султанова были восторженно восприняты отечественной аудиторией, удовлетворяя её романтическую «потребность в трансценденции» [22, с. 692], в выходе за пределы обыденного существования. Первозданная правда его искусства проникала в самое сердце, подтверждая гипотезу исследователей о существовании особых «токов», «флюидов», таинственных психических импульсов энергии «духовного излучения», идущих от высокоодарённых мастеров искусства к людям [23, с. 66]. Публика делала свой выбор в пользу Алексея Султанова, отдавая предпочтение не мастеровитым и корректным исполнителям, а неповторимой индивидуальности молодого пассионария, ощущая в его игре желанные черты «большого романтического стиля» с его приоритетами поэзии, интеллектуальной воли, страсти и вдохновенной фантазии.
Победа в 1989 году в Международном конкурсе имени Вана Клиберна сделала Алексея Султанова знаменитым, открыв для него лучшие концертные площадки мира. Выполняя условия контракта, он в течение ряда лет давал до двухсот концертов ежегодно. Искусству пианиста рукоплескала публика в Карнеги-холле, Ла Скала и других престижных концертных залах Америки и Европы. Огромный успех сопутствовал концертам пианиста в Японии, где его искусство особенно ценили.
Творчество как источник жизни, без которого она невозможна…
Педагогам-музыкантам хорошо известно, что значительные эмоциональные и физические перегрузки, сопутствующие выступлениям концертирующих исполнителей, в большинстве случаев негативно сказываются на их здоровье и внутреннем душевном состоянии. Как признавался кумир А. Султанова - В. Горовиц, «художник, который вынужден постоянно стоять лицом к лицу с публикой, становится опустошённым, даже не осознавая этого. <…> Во время сумасшедших лет концертирования. я почувствовал, что немею - духовно и художественно» [16, с. 104]. Изматывающий режим гастролей не прошёл бесследно и для Алексея.
Последствия работы на пределе возможностей, огромного напряжения, вызванного жёстким графиком концертов, усугубились глубокими переживаниями Султанова, связанными с оценкой членов жюри его выступлений на престижных международных состязаниях. Алексея, явного фаворита публики и прессы, не удостоили первого места на конкурсе имени Шопена в Варшаве (пианисту была присуждена вторая премия, первая - не присуждалась), а также не допустили к участию в третьем туре XI конкурса имени П.И. Чайковского. Указанные факторы обострили проблемы Султанова со здоровьем. В 2001 году он перенёс серию инсультов, за которыми последовали паралич левой стороны тела и почти полная утрата двигательных функций обеих рук. Не смирившись с недугом, он продолжал выступать с благотворительными концертами, в которых ему помогала жена - виолончелистка Даце Абеле. Концерты проходили в церквях, колледжах, реабилитационных центрах и госпиталях для безнадёжно больных людей. Алексей играл правой рукой, партию левой исполняла Даце. Годы мужественной борьбы закончились в 2005 году. Пианисту было 35 лет.
Расцвет его таланта пришёлся на последние десятилетия XX века. Девяностые годы были не только периодом безудержного разрушения в России многих канонов культуры, но и временем ожидания перемен, утверждения права художника на свободу творческого выражения. Уместно вспомнить в этой связи появление в 1958 году на российском музыкальном горизонте фигуры Вана Клиберна. Люди военного и послевоенного поколений, едва оправившись от деспотизма и разрухи, ждали, как новой весны, прихода чего-то совсем нового, жизнеутверждающего, светлого. И оно явилось в лице талантливого молодого человека с прелестной улыбкой, романтически возвышенного, одухотворённого, предельно эмоционального и искреннего.
В годы же становления нового общества, в пафосе «обновления мира» уходящего века от художников требовалось уже гораздо большее - мощное, масштабное, прорывное. В музыкальном искусстве ожидался тенденциозный, страстный, всё преломляющий сквозь собственную призму исполнитель-новатор, который отринет тормозящие догмы, разрушит привычные и столь «уютные» стереотипы, расширит пространство интерпретаторской свободы. И он явился в лице Алексея Султанова. Своей поразительной способностью проникать в самые основы музыки, словно бы открывая её заново своей ошеломляющей виртуозностью, пианист доказал, сколь безграничны возможности человека, как глубока и романтически прекрасна его душа, а свобода идти против течения оправдывается значительностью замысла, правдивым и совершенным его воплощением.
Можно сказать, что Султанов был порождением и выразителем своего противоречивого времени, пришедшего к нам постмодернизма с его сложной полифонией контрастов, свободным прочтением художественных текстов, сочетанием различных стилей и жанров, желанием стереть границы между «сбалансированным» искусством академизма и жизнью. Вместе с тем внимательный взгляд на манеру его исполнения убеждает в том, что пианист не нарушал, а обогащал существующие традиции. Ведь отточенные черты искусства Алексея Султанова: ярчайшая образность, сердечность, совершенная техника - это лучшие проявления не только русской, но и европейской пианистической традиции. Просто он как талантливейший артист с присущей ему эмоциональной «предельностью» выразил мирочувствие современного человека, продемонстрировав в своём искусстве более высокий градус накала эмоций, чем это свойственно привычному слышанию. Но кто определил грань, после которой художественная эмоция становится «гиперэмоцией»?
В связи с невероятной энергетикой исполнение Алексея Султанова называли «стихийным». В этом, безусловно, есть часть истины, но только часть. Стихия неуправляема, и нам известны случаи, когда тот или иной исполнитель, не в полной мере владеющий эмоциями, теряет над собой контроль. Султанов же всегда мог властвовать над своим неистовым темпераментом. Его исполнение обладало неумолимой логикой и даже рациональностью, парадоксально сочетающейся с ощущением импровизационности и непосредственности рождающейся музыки. Отсюда его великолепное чувство формы, определяемое глубоким проникновением в драматургию произведения, вовлечённостью в процесс развёртывания музыкального содержания, и правдивое, словно «от первого лица», воплощение им звукового образа на инструменте. В своём искусстве он стал и выразителем, и создателем нового пианизма XXI века, как в своё время