Начало дискуссии в 1980-х гг. положил археолог А.Н. Кирпичников, осуществивший перевод записей Вундерера на русский язык и сопоставивший их с одной археологической находкой. Вот как в его переводе выглядит фрагмент с упоминанием о Хорсе: «Перед городом (Псковом. - А.К.) видели мы двух идолов, поставленных в давние времена жрецами, которые им поклонялись, а именно Услада, каменное изваяние которого в руке имеет крест, (и) Хорса, который стоит на змее, с мечом в одной руке и молнией (буквально огненным лучом. - А.К.) в другой. Поблизости от них [виден] полевой лагерь Стефана (Батория. - А.К.), который в 1581 г. осаждал Псков, и там же остатки относящихся к нему башен» [60. С. 35].
По мнению ученого, это свидетельство, к которому ранее относились скептически, имеет свое подтверждение, которым стал каменный истукан, найденный в 1897 г. близ Пскова, возле реки Промежицы. К сожалению, в годы Второй мировой войны находка, хранившаяся в местном музее, была утрачена, и теперь судить о ней мы можем лишь по скупым описаниям фондов музея и трем черно-белым фотографиям, одна из которых сделана ранее 1917 г., а другие в 19281929 гг. [61. С. 54]. Аргументация А.Н. Кирпичникова такова: изваяние связано с древнеславянским язычеством, на груди идола «заметны следы поврежденного рельефного крестообразного знака, явно сделанного одновременно со скульптурой» [60. С. 35], этот крестообразный знак и место находки позволяют связать находку с сообщением Вундерера, крест - древний символ солнца, а Хорс - бог солнца (об этом ученый пишет как о твердо установленном факте, явно опираясь на этимологию), следовательно, мы имеем дело с изображением Хорса. Исследователя не смутило, что крест упоминается как атрибут Услада, а не Хорса, - это он объясняет ошибкой Вундерера, а на то, что крест должен находиться в руке, а не на груди идола, вовсе не обращает внимания.
В статье А.Н. Кирпичникова нет ссылки на работу А.А. Александрова, в которой тот также соотнес Промежицкую статую с Хорсом [63. С. 15-16]. Исследователи пришли к этой мысли одновременно, поскольку в том же году были опубликованы тезисы доклада А.Н. Кирпичникова [64], который и лег потом в основу его статьи. Хотя оба автора апеллируют к одному и тому же источнику и говорят об одной и той же статуе, аргументация их различна и зависит от того, что они увидели на фотографиях и как они прочитали источник. Так, вместо «крестообразного знака» на теле идола А.А. Александров разглядел руки (которые, как считает А.Н. Кирпичников, отсутствуют), «причем в правой он держал стрелу с достаточно четко выраженным наконечником, а в левой - клинок» [63. С. 16]. Автор также цитирует Вундерера, но в переводе-пересказе XIX в., выполненном Ф. Аделунгом, где названы «Услад с крестом в руке и Корс, стоящий на змее с мечом в одной руке и перуном в другой» [63. С. 15]. Так как «перун» переводится с церковнославянского как громовая стрела, заключает А.А. Александров, мы получаем полное соответствие между текстом источника и скульптурным изображением. О змее автор даже не вспоминает, и это понятно, так как легко представить, что эта часть скульптурной композиции просто не найдена. Для полноты картины стоит отметить, что мнение этих двух авторов отличается и в отношении Услада - А.А. Александров склонен был считать, что такое божество существовало, и даже нашел для него подходящую каменную скульптуру.
К теме Промежицкого изваяния спустя годы вернулся Л.С. Клейн [50. С. 157-160]. И хотя работа А.А. Александрова, судя по библиографическому списку, была ему известна, по данному вопросу он полемизирует лишь с А.Н. Кирпичниковым. Л.С. Клейн сомневается в том, что идол действительно славянский, а не финно-угорский, и в том, что описанные Вундерером детали можно было воплотить в камне; он резонно замечает, что крест, который он тоже усматривает на снимке, расположен на груди статуи, а не в руке. Кроме того, крест этот ему представляется христианским («нижний конец длиннее, и даже с перекладиной»), а не равноконечным, хотя даже если бы он и был таким, то однозначно утверждать, что это именно символ солнца, он бы не рискнул. восточнославянский этимологизация теоним хорст солнце
Спустя два десятилетия А.А. Александров вновь высказал свое мнение относительно Промежицкого идола [61. С. 54-55]. Крестообразного знака на его груди он по-прежнему не видит, но свою трактовку изображения высказывает более осторожно. Ни о какой стреле теперь речи не идет, лишь о вертикальном утолщении, «которое, по-видимому, держит стилизованная левая рука». Предположений, что означает это утолщение, автор не делает. В том, что этот истукан связан с упомянутыми Вундерером идолами, ученый теперь сомневается, поскольку уже считает его подделкой.
Совсем иначе смотрит на этот вопрос Н.И. Петров [65]. Он не склонен рассматривать изваяние как подделку, хотя и не исключает такую возможность. Ученый последовательно расшатывает версию А.Н. Кирпичникова, говоря о том, что сопоставление места находки изваяния, которое известно лишь приблизительно, с еще более предположительными координатами того места, где Вундерер видел идолов, не позволяет уверенно связать статую с одним из них. Нет и возможности решить вопрос о том, к славянским или финно-угорским древностям относится находка. Сложно утверждать что-то определенное о знаках на поверхности идола, так как по информации, содержащейся в музейном каталоге, на поверхности идола при обнаружении были следы «какой-то окраски» и впоследствии окраска была сделана еще раз (кем и зачем - неизвестно). Возможно, именно следы краски на камне и выделяются на черно-белых снимках в качестве рельефа. (К этому соображению стоит еще добавить, что, если бы на истукане действительно имелось отчетливое изображение креста, рук или иных предметов, это могло бы найти свое отражение в описании экспоната.) Вслед за Л.С. Клейном он повторяет, что даже если крест и был выбит на груди идола, то это противоречит свидетельству Вундерера о кресте в руке статуи. Далее Н.И. Петров обосновывает вполне правдоподобную гипотезу о том, что виденные Вундерером «идолы» были фигурами христианских святых - т.е. церковными скульптурами, которые, вкупе с развитым в России культом святых, для протестанта могли представляться весьма необычными.
Безусловно, вопрос о том, что же именно видел немецкий путешественник, остается открытым. Но оснований для идентификации Промежицкого идола с Хорсом нет.
Вообще стоит заметить, что на всех снимках, опубликованных в работах А.Н. Кирпичникова, А.А. Александрова, Л.С. Клейна, Н.И. Петрова, идол выглядит немного по-разному, что позволяет усматривать на них различные детали. Возможно, детальное изучение этих снимков специалистами в области обработки изображения могло бы помочь прояснить этот неразрешенный пока вопрос.
Приходится констатировать, что и историческая наука не смогла продвинуться в решении проблемы Хорса, зато чуть было не сформировала миф о «статуе Хорса». Но если мы отвергнем и «иранскую» теорию происхождения Хорса, и его «иконографию», то придем к выводу, что, несмотря на огромное количество научных публикаций на тему восточнославянской мифологии, проблема Хорса находится в том же самом состоянии, что и много лет назад. Означает ли это, что ее невозможно решить?
В более или менее явном виде в науке утвердилась мысль, что достигнут предел возможностей в сфере изучения историками мифологии древних славян. Лингвистические методы дали мифологам изрядный запас оптимизма. Казалось, что это более верный путь к постижению специфики восточнославянского язычества. Сильнейшим аргументом стала этимология имен мифологических персонажей. Но в итоге изучение мифологии сводится к теоретизированию на основе многочисленных догадок и допущений, при этом историческим источникам отведена второстепенная роль. Поразительно, но рассуждая об этимологии имени Хорса, лингвисты забывают проделать элементарную вещь - объяснить, почему они берут ту или иную форму его написания и игнорируют прочие. Даже мифолог-любитель М.Е. Соколов, начиная главу, посвященную Хорсу, привел следующие варианты написания его имени в различных рукописях: Хърсъ, Хорсъ, Хорсь, Хоръсъ, Харсъ, Хорій, Хръсъ, Хросъ, Хэрсъ, Хоурсъ [14. С. 85]. Столь подробного перечня мы не найдем в позднейших работах, и можно понять, почему, - чтобы определить, какая форма написания была исходной, почему она оказалась столь изменчива и по каким принципам менялась от источника к источнику, необходим детальный текстологический анализ, который до сих пор никем не проведен. И при отсутствии результатов такого анализа каждый волен трактовать материал так, как ему удобно.
Прошло столетие со времени выхода работ Н.М. Гальковского [66] и Е.В. Аничкова [67], ставших вехой в текстологическом изучении древнерусских источников по язычеству восточных славян. За это время не была проделана в должном объеме источниковедческая работа по проверке и уточнению опубликованного ими материала, важнейшие древнерусские источники по язычеству не были переведены на современный русский язык и снабжены научными комментариями. Получается, что в плане историко-филологического изучения восточнославянского язычества мы недалеко ушли от уровня столетней давности7.
Может показаться, что автор этой статьи пытается перечеркнуть все то, что сделали поколения ученых, изучавших древнерусский пантеон. Но дело тут не в конкретных работах и гипотезах, а в той научной парадигме, в рамках которой они созданы. По всей видимости, пора переосмыслить известный тезис Макса Мюллера о мифологии как болезни языка. Сама наука о мифах страдает болезнью языка - ее симптомом является повышенное, гипертрофированное внимание к слову, к языку. Нужно осознать, что экспансия лингвистики (точнее, такого ее раздела, как этимология) в мифологических исследованиях становится тормозом для их развития, тем более что в среде самих языковедов растет осознание разрыва между научными традициями в сфере этимологии и современными критериями научности [71]. Методологические сложности в этой сфере усугубляются качеством того материала, который вынуждены использовать этимологи. Известно немало примеров того, как неверно записанное (или прочитанное) слово из древнерусских текстов, например топоним, превращалось в слово-фантом, кочующее по страницам позднейших рукописей и научных работ [72]. Но если выявить фантомные топонимы позволяет в том числе современная топонимика (названия географических объектов могут сохраняться в неизменном виде веками, поскольку они редко вызывают желание вычеркнуть их из истории), то восстановить подлинную форму имен древних языческих богов, память о которых христианам следовало поскорее изжить, значительно сложнее. И чем реже встречается в источниках имя мифологического персонажа, тем меньше уверенности в том, что оно реально существовало, - так, время от времени ученые-филологи подвергают сомнению аутентичность некоторых теонимов - например, Сварог [73] или Велес [74]. Таким образом, пора перестать уповать на то, что лингвистика способна восполнить нехватку исторических сведений. Нужно либо смириться с тем, что мы достигли предела своих возможностей в плане научного изучения древнерусского пантеона, либо искать новые подходы к его изучению.
Кажется, такие подходы могут быть найдены. Быстро развивается популяционная генетика, которая позволяет отследить пути миграции древних народов и попытаться связать их с распространением определенных мифологических мотивов [75]. Вероятно, генетические исследования могут пролить свет и на проблему Хорса. Исследователи, обращавшиеся к данным антропонимики, приводили обычно в качестве примера лишь имя Хрьсь (Хрс) и патроним Хрьсовик (Хрсовикь) из сербских средневековых письменных источников [1. С. 70; 76. С. 252]. А между тем для юга России, и особенно для Украины, не редкость фамилия Хорс. Это стало заметным в связи с повсеместным распространением в Интернете так называемых социальных сетей. Более того, как удалось выяснить в ходе переписки с одним из носителей этой фамилии, его предки были выходцами из деревни Хорсивка, которая находилась на территории Боровского района Харьковской области, а ныне укрыта водами Червонооскольского водохранилища. Эти в высшей степени любопытные данные могли бы придать импульс как краеведческим, так и генеалогическим и генетическим изысканиям, целью которых стала бы географическая и хронологическая локализация этой фамилии, а также изучение этнической принадлежности и социального статуса предков ее нынешних носителей, что, возможно, позволило бы по-новому взглянуть на проблему Хорса.
Еще одним необходимым условием для дальнейшего развития исследований в области восточнославянской мифологии должно стать более внимательное отношение исследователей к теориям их предшественников. Нередко новые идеи оказываются «реинкарнацией» старых. Примером может послужить статья К.Л. Борисова. Многие идеи, высказанные ее автором, уже выдвигались ранее М.Е. Соколовым [14. С. 85-95]. Как выяснилось в личной переписке, эта работа К.Л. Борисову была известна, но он не счел возможным включить ее в библиографический список, так как она показалась ему откровенно слабой. В самом деле, книга М.Е. Соколова выглядит во многом наивной, что отчасти продемонстрировано в начале этой статьи, но обращает на себя внимание целый ряд удивительных параллелей между предположениями о природе Хорса авторов XIX и XXI вв. Так, при всей разнице в подходах М.Е. Соколов тоже видел в Хорсе солярные черты, критиковал теорию заимствования теонима из иранского, сопоставлял Хорса и балтского Курко (Гурко), сближал Хорса со словенским мифологическим персонажем Курентом, в этимологическим поисках сопоставлял имя Хорса со славянским корнем «крес», привлекал индийский материал, даже называл Хорса богом любви и разврата, что довольно близко соответствует предложенной К.Л. Борисовым этимологии. Подобно последнему, хотя и на других основаниях, он также связал прообраз славянского Хорса с культом богини- матери (матери-земли) и культом умирающего и возрождающегося божества. Такое число параллелей наталкивает на мысль, что круг идей, высказываемых учеными относительно персонажей восточнославянской мифологии, не столь уж широк, и все новое в этой области может оказаться хорошо забытым старым. Поэтому в качестве основы для дальнейших исследований в данной области необходимо тщательное историографическое изучение большого объема русскоязычной и иностранной литературы, что позволило бы актуализировать собранный ранее материал и определить, какие вопросы требуют лишь уточнения, а какие - нового решения.
Разумеется, намеченные задачи - это весьма трудоемкая работа, которая не под силу одному человеку. И здесь мы подходим к еще одному важному вопросу, который является принципиальным для понимания наших сегодняшних возможностей и перспектив изучения восточнославянской мифологии. Похоже, что время эрудитов-одиночек, занимающихся кабинетной мифологией, уходит. Если прогресс в изучении высшей мифологии восточных славян еще возможен, то лишь на стыке различных наук, и добиться его могут лишь коллективы, состоящие из специалистов различного профиля. Разумеется, на этом пути возникнут дополнительные организационные и финансовые сложности, но только такой подход позволит избавить современную науку о мифах от историографических фантомов или хотя бы сократить их количество. Историкам же пора вернуть себе инициативу в такого рода исследованиях, перестав уповать на то, что их работу в состоянии выполнить лингвисты или кто-то еще.