Этот парадоксальный взгляд на непредсказуемость судьбы и возможную выигрышность неудач реализуется и в общеязыковом гештальте колеса-фортуны, то поднимающего человека, то опускающего его, которое у Солженицына трансформируется в колесо судьбы России и судьбы отдельного человека, в частности Спиридона Егорова: он был «интенсивником», вступил в партию и был в почете, стал зажиточным, но пожар сделал его семью нищей, однако спас от раскулачивания: «В который раз судьба человеческая закидывала загадки, и беда обёртывалась прибытком» (с. 489).
Судьба как недоброжелательная сила представлена также синонимом рок, употребленным в тексте романа один раз во фрагменте о Сталине: «Думать был его долг. И рок его, и казнь его тоже была думать» (с. 110). Сатира автора проявляется в несобственно-прямой речи от имени Сталина. Высокопарность слога, звучащая во внутреннем монологе героя, девальвирует возвышенные мысли и понятия. Это относится и к использованию прилагательного роковой (всего в романе 11 употреблений). В русском языке оно имеет следующие значения:
«1. Предопределенный, по суеверным представлениям, роком, неотвратимый, неизбежный' || Гибельный, смертельный. || Заключающий в себе, несущий горе, несчастье, страдания.
2. Решающий, предопределяющий судьбу кого-, чего-л. (СРЯ, 3, с. 728). Однако в «сталинской» главе прилагательное роковой употреблено в сочетании со словом неожиданность, что придает этому словосочетанию определенный иронический оттенок и девальвирует в устах Сталина традиционно высокие понятия рока и судьбы: «Но какая роковая неожиданность: Бухарин, Томский и Рыков оказались тоже лицемеры, они не были за единство партии!» (с. 129).
Это выражение, с сарказмом вложенное автором в уста Сталина, контрастирует с другими сочетаниями с лексемой роковой, характеризующими действительно роковые события и явления: любовь роковая, обречённая (с. 204); роковой день (с. 415, 527), роковое женское поколение (с. 351); роковая трещина в станине (с. 596); льготный роковой месячный срок (с. 612), роковой разговор (с. 617), роковая ошибка (с. 662), роковая грань в жизни арестанта (с. 695).
Выражение роковой шаг в русском языке обычно употребляется в переносном значении, но у Солженицына оно имеет явно конкретную семантику: «Отсчитывали каждого совершающего столь знакомый и всегда роковой шаг неудобный крупный шаг с земли на высокую подножку воронка...» (с. 716).
Следующие концептуальные признаки и гештальты связаны со вторым значением этого слова `доля, участь, жизненный путь коголибо'.
Как результат недоброжелательности судьбы властной силы несчастны личные судьбы людей: «Этап заставляет каждого, даже не тронутого им, зэка подумать о бренности своей судьбы...» (с. 702). Их судьба нескладна (с. 51), трагична (с. 391), несчастная (с. 247), злополучная (с. 692), перешибленная (с. 484).
В тексте романа нет сочетаний счастливая, радостная, хорошая судьба, только дипломат Володин до определенного времени свою жизнь «считал наилучшим, наиудачным жизненным жребием», который он впоследствии «ощутил как нечто гадкое» (с. 434). Это еще раз подчеркивает парадоксальность концепта «судьба» в романе Солженицына: можно быть несчастным в благополучии и счастливым в заключении, как Нержин. Эта истина приоткрывается и Володину.
Судьба-фортуна как внешняя персонифицированная сила обусловливает превратности (этимологически «переворачивания») личных судеб людей, перед которыми герои Солженицына, особенно арестанты, беззащитны: «Самое безправное изо всех земных существ... зэк беззащитен перед превратностями судьбы» (с. 711). Они «мрачно-равнодушно» относятся «к свободе, к своей судьбе, к своим срокам в десять лет и в четверть столетия» (с. 42). Однако внешне беззащитные, на самом деле эти герои оказываются внутренне свободнее: «Ими владело безстрашие людей, утерявших в с ё до конца» (с. 719).
Боятся за свою судьбу те, кому есть, что терять, «вельможи» шарашки и их хозяева: Яконов, Осколупов, Абакумов и даже Сталин (он боится больше всех). В противоположность им Бобынин, арестант, у которого отняли все, на самом деле свободен свободой аскета, стоика.
Общеязыковой гештальт судьбы-дороги тоже представлен в тексте романа в выражении повороты судьбы, в котором слово поворот реализует переносное значение `полное изменение в развитии чего-л., перелом'. Однако вместе с сочетанием повороты судьбы, в котором субъектом является судьба, Солженицын в рамках одного сложного предложения использует и предикативное сочетание, где субъектом является сам человек, творящий собственную судьбу: «На каждом повороте Спиридоновой судьбы Нержин теперь притаивался, ожидая, что ещё выкинет Спиридон» (с. 490).
В рамках общеязыковой тенденции концепт «судьба» связан с концептом «жизнь», которая тоже часто персонифицируется, выступая аналогом недоброжелательной, даже жестокой личности, например, в выражениях жизнь заставила, жизнь побила, загнанный жизнью и др. И во втором значении `доля, участь, жизненный путь кого-либо' лексемы судьба и жизнь часто выступают как синонимы.
Самым крутым поворотом судьбы в жизни заключенных является отправление по этапу «это такая же роковая грань в жизни арестанта, как в жизни солдата ранение» (с. 695). В конце романа на этап отправляются Нержин, Герасимович, Хоробров, они не идут на сделку с совестью, предпочитают шарашке лагеря. Это движение навстречу судьбе связано с их личным осознанным выбором.
Здесь тоже проявляется одна из особенностей художественного изображения жизни и судьбы у Солженицына. Писатель сосредоточивает внимание на пороговой ситуации в жизни героя, которая способствует выявлению запаса прочности личности, ее нравственного потенциала.
Общеязыковые выражения скрестились жизни, судьбы (по типу скрестились дороги) также указывает на гештальт «судьбы-дороги»: в камере Бутырской тюрьмы «скрещались тогда пёстрые жизни и непохожие пути» (с. 209). Однако в тексте романа выражение судьбы скрестились приобретает семантическую емкость, представляя и гештальт «холодное оружие»: «На Учредительном Собрании скрестились судьбы родственников Иннокентия: отец его Артём был средь главных сухопутных матросов, разогнавших поганую учредилку, а дядя Авенир манифестант в поддержку заветного Учредительного» (с. 445).
Важным в особенности концептуализации судьбы в романе Солженицына является представление о судьбе и жизни как о чем-то сломанном и перешибленном: перешибленная судьба (с. 484), жизненный излом (с. 84), изломы доли (с. 489), ломка жизни и решение судьбы (с. 195).
С одной стороны, это связано с мыслью об изломах истории и о сломанной революцией судьбе России, с другой с интересом писателя именно к «узлам» переломным событиям, предопределяющим дальнейший ход истории: «„Узел” это точка в истории, содержащая массу потенциальных возможностей для самых непредсказуемых поворотов исторического сюжета» [Орловская-Бальзамо, 1996, с. 198]. Солженицын рассматривает исторические события с точки зрения их влияния на будущее страны. Например, в словах дяди Авенира о роли латышских стрелков при расстреле манифестации в поддержку Учредительного собрания 5 января 1918 года звучит горькая усмешка: «Латыши выправляли нашу судьбу, что с Латвией будет они не догадывались... » (с. 446).
В синонимический ряд, представляющий судьбу как события чьей-либо жизни, входят слово доля и участь, у которых значение `судьба' развилось на базе значения `часть' (Фасмер, т. 1, с. 526; т. 4, с. 319; ЭССЯ, вып. 5, с. 62; вып. 4, с. 107-108). Это представление о судьбе поддерживается образом куска пирога как лучшей жизненной доли, на которую надеется Щагов (с. 372) (по одной из этимологических версий, слова часть, участь связаны чередованием гласных и согласных с корнем кускусок, кусать [Фасмер, т. 4, с. 319]), а также этимологией слова счастье, на что обращает внимание Нержин, ссылаясь на словарь Даля: «Читайте Владимира Даля. „Счастье” происходит от со-частье, то есть кому какая часть, какая доля досталась, кто какой пай урвал у жизни. Мудрая этимология даёт нам очень низменную трактовку счастья» (с. 47).
Судьба, доля, участь может мыслиться как общая с другими людьми, и одни герои Солженицына готовы наравне с другими делить тяготы судьбы (Нержин, Рубин, Щагов на войне): «Судьбу простых людей Нержин разделил не как снисходительный... чужой барин, но как... равный среди равных» (с. 484); «Рубин... своё время проводил среди людей, несправедливо на него нападающих, но делящих с ним равную участь» (с. 66). Напротив, Щагов (после войны), Мамурин не готовы к жертве, они рассчитывают «на свой кусок пирога» (с. 372), стремятся к легкой, необременительной жизни, ставя себя выше других,
В тексте романа также употребляется член второго синонимического ряда жребий, значение которого `судьба, участь' исторически развилось в результате метонимического переноса с процесса вынимания жребия на конечный итог жеребьевки: с одной стороны, чаще всего это был раздел земли или наследства, определяющий судьбу в целом, с другой это любое выпадающее человеку предназначение в результате проявления Божественного промысла. И для дипломата Володина, который сначала считал свою судьбу «наилучшим, наиудачным жизненным жребием» (с. 434), вытаскивание из кармана для звонка в американское посольство пятнадцатикопеечных монет, которых он «надеялся не найти» (с. 15), равно вытягиванию жизненного жребия: «Значит, быть по тому» (с. 15). Неизбежность выбранной судьбы Володин видит и в других предзнаменованиях: «Совсем не задумывал Иннокентий а ехал по Моховой как раз мимо посольства. Значит, судьба» (с. 15). Судьбу как жребий манифестирует и выражение «Выпало это ему...» (с. 691) из размышлений уже арестованного Володина.
Однако Володин выступает не пациенсом жребия, а активным субъектом, который сам определяет свою судьбу, идет ей навстречу. Он не чья-то жертва, а человек, добровольно приносящий себя в жертву, уверенный в своем предназначении. Отсюда образы не утлого челнока, а торпеды, нацеленной на «линкор» здания Большой Лубянки. В тексте романа это передается заменой двух безличных конструкций, в которых челночок Иннокентия и опущенное местоимение его в следующем неполном предложении были синтаксическими прямыми объектами, на конструкцию двусоставную. В ней подлежащее обозначает активный субъект, производящий сознательное волевое действие: «И одинокий утлый челночок Иннокентия так и тянуло туда, под нос тяжёлого быстрого корабля.
Нет, не тянуло челноком это он сам шёл на линкор торпедой!» (с. 15).
С одной стороны, Солженицын продолжает общекультурную и общеязыковую традицию концептуализации судьбы как неподвластной человеку силы. Но, с другой в трактовке концепта «судьба» автор делает акцент на активности человека в соработничестве с Тем, Кто посылает судьбу, которая проявляется в нравственном выборе человека между добром и злом, являющемся и выбором судьбы. По мысли В. Н. Топорова, «один из важнейших уроков судьбы, преподанный умышленно с опозданием, состоит именно в том, что человек должен жить не по судьбе, но по своей свободной воле, которая должна направляться некоей независимой системой ценностей» [Топоров, 1994, с. 39]. И в романе А. И. Солженицына концепт «судьба» как `события чьей-л. жизни' связан с концептом «нравственный выбор».
Герои, не желающие покоряться злу, вступают в спор с безличностью силы судьбы и выступают активным началом, определяющим свою судьбу. Человек терпит удары судьбы и в то же время идет наперекор тому, что преподносят ему обстоятельства, связанные с общегосударственной системой.
Нержин, не согласившийся сотрудничать с «людоедами», отдавать свою голову, время, жизнь «осьминогу криптографии», решается на судьбоносный шаг. И резолюция «Нержина списать», и новый этап это не случайная кара стихийной жестокой судьбы, а следствие осознанного выбора: «...Нержин понимал всё ясней: отказ от криптографической группы был не служебное происшествие, а поворотный пункт целой жизни» (с. 84).
Нравственный выбор делают Володин, Нержин, Рубин, Сологдин, Бобынин, Хоробров, Герасимович, Агния и многие другие герои романа. Важность момента ощущает и аспирантка Муза, которую заставляют быть доносчицей: «Ведь вот как это делается! выбор целой жизни, и ни с кем нельзя посоветоваться!» (с. 352).
Слова выбор, выбирать, избирать в романе Солженицына нередко употребляются в контекстах, связанных с определяющим дальнейшую судьбу выбором: «добровольно избирали енисейскую ссылку...» (с. 391); «выбор неизбежный: за какую ты из двух мировых сил?» (с. 53), «выбрать между добром и злом» (с. 180); «ты сам выбрал свой жребий» (с. 525).
Судьбы героев в романе Солженицына переплетаются (см. выше о судьбе-хозяйке, сплетающей судьбы), влияют друг на друга и в целом определяют ход важнейших исторических событий и судьбу государств: «Никак не мог бы сейчас представить Иннокентий Володин, что имеет влияние на его судьбу нудный, изматывающий ночной спор двух арестантов... » (с. 508). Этот спор решал не только судьбу Володина, но и судьбу атомной бомбы, и судьбу двух противостоящих друг другу государств.
А. И. Солженицын представляет и октябрьский переворот, и русскую и мировую историю в целом «не только как движение масс, но и как сцепление индивидуальных судеб» [Холмогоров, 2018]. В романе не только говорится о судьбах отдельных героев, но достаточно часто употребляются сочетания судьбы страны (с. 649), русские судьбы (с. 219), венгерская судьба (с. 349), мировые судьбы (с. 392), судьба планеты (с. 325).
Автор романа подчеркивает взаимосвязь всех судеб, нравственную ответственность за все совершаемое: ничто не случайно и ничто не проходит бесследно. Свою арестантскую судьбу как возмездие за жестокость коллективизации ощущает Рубин: «И если дитё хозяйское умирало подыхайте вы, злыдни, и со своим дитём, а хлеба испечь не дать! <...> И чудится иногда: раны тебе за это! Тюрьма тебе за это! Болезни тебе за это!» (с. 518).