Особенности вербализации концепта «судьба» в романе А.И. Солженицына «В круге первом»
Людмила Владимировна Табаченко,
Наталья Валериановна Изотова,
Елена Вадимовна Белопольская
Аннотация
В статье исследуются особенности вербализации концепта «судьба» в романе А.И. Солженицына «В круге первом» на фоне его общеязыкового представления в соответствии со значениями основного вербализатора: 1) `таинственная сила, определяющая события чьей-либо жизни', 2) `доля, участь, жизненный путь кого-либо'. На основе анализа сочетаемости абстрактного имени судьба, а также его синонимов рок, доля, участь, жребий выявляются гештальты видимые маски, которые может надевать судьба как абстрактная сущность. В романе Солженицына судьба представлена как непредсказуемая, деспотичная по отношению к человеку персонифицированная сила. Собственно авторским является представление судьбы в облике начальства, всех тех, кто олицетворяет волю тоталитарного государства.
Общеязыковой гештальт судьбы-дороги трансформируется в гештальт «холодное оружие» в семантически емком выражении судьбы скрестились. Автор подчеркивает взаимосвязь всех судеб, всеобщую нравственную ответственность. Важным в тексте романа является представление о судьбе и жизни как о чем-то сломанном и перешибленном (перешибленная судьба, изломы доли, ломка жизни и решение судьбы). Эта мысль распространяется и на изломы истории, сломанную революцией судьбу России. Органично выглядит в этом ряду интерес писателя к «узлам» переломным событиям, предопределяющим дальнейший ход истории.
Хотя Солженицын и признает, что человек не всегда может распоряжаться своей судьбой, он все же настаивает на свободе нравственного выбора, дарованной каждому из нас. Слова выбор, выбирать, избирать в романе Солженицына нередко употребляются в контекстах, связанных с определяющим дальнейшую судьбу выбором. По убеждению писателя, только волевой, духовной личности по силам переломить ситуацию, победить обстоятельства, другими словами, пойти навстречу своей судьбе. Сотрудничество с Божьим замыслом проявляется в каждом значимом поступке, когда ничто не проходит бесследно, а все складывается в судьбу.
Ключевые слова: концепт «судьба»; вербализация; сочетаемость имени; гештальты; нравственный выбор; Солженицын; роман «В круге первом»
Verbalization of the concept «fate» in A. I. Solzhenitsyn's novel «In the first circle»
Lyudmila V. Tabachenko, Natalia V. Izotova, Elena V. Belopolskaya
Abstract
The article examines the verbalization of the concept `fate' in A. I. Solzhenitsyn's novel «In the First Circle» and its semantic values as a mysterious force that determines the events of someone's life and as the lot, destiny or someone's life path. The compatibility analysis of fate and its synonyms lot, destiny, misfortune reveals certain gestalts, visible masks that fate as an abstract entity can put on a person. In the novel, fate is depicted as an unpredictable personified force despotic to a person, and embodying the power of the totalitarian state.
The language gestalt `fate' as a life path is transformed in the novel into the gestalt `cold weapons'. The idea of fate and life as something broken and shattered is salient in the text. The same refers to the twists of history and the fate of Russia, shattered and broken by the revolution. Therefore, the writer's interest in historic `knots' as turning points which predetermine the further course of history seems natural.
Although A. I. Solzhenitsyn admits that a person cannot always control his fate, he still insists on the freedom of moral choice granted to each of us. The words choice, to choose, to select in the novel are often used in reference to the future fate. According to the writer, only a strong-willed, spiritual person can turn the situation around, overcome circumstances, and challenge his fate. The divine will is evident in every significant act of a human, and these acts form a human fate.
Key words: concept «fate»; verbalization; compatibility of words; gestalts; moral choice; Solzhenitsyn; the novel «In the First Circle»
Введение
Изучение этноспецифических особенностей языковой картины мира является одним из магистральных и актуальных направлений современной лингвистики, связанных, в частности, с изучением концептосферы того или иного языка.
В исследованиях, посвященных характеристике русской языковой картины мира, обращается внимание на такие этноспецифические концепты, как «воля», «простор», «удаль», «тоска», «совесть», «душа», «смирение» и др. [Вежбицкая, 2001; Ермакова, 2000; Шмелев, 2002]. Указывается, что в русской концептосфере одним из базовых и сложных является концепт «судьба» [Вежбицкая, 2011; Апресян, 2006], связанный с представлениями о контролируемости событий внешней по отношению к субъекту силой [Шмелев, 2002, c. 461]. Эти признаки концепта «судьба» можно отнести и к универсальной, общечеловеческой картине мира: «Концепт судьбы формируется народным сознанием в плане видения бытийственной ситуации свободы-необходимости с позиции погруженного в жизненный поток человека, испытывающего действие сил, детерминирующих его жизнь» [Постовалова, 1994, с. 209].
Осмысленное существование человека связано со стремлением постичь, как распорядилась им судьба, что именно выпало на его долю, каковы степень предопределенности событий и мера вмешательства в его жизнь некой внешней силы, неподвластной человеку. В то же время важно представлять, насколько самостоятелен каждый из нас в определении собственной судьбы, особенно в тот момент, который можно назвать «точкой бифуркации», когда происходят принципиальные изменения в мироустройстве.
Общую картину представления концепта «судьба» в русской языковой картине мира углубляет и расширяет его индивидуально авторская интерпретация, находящая выражение в текстах художественной литературы.
В этой связи особый интерес, на наш взгляд, может представлять вербализация концепта «судьба» в художественных текстах А. И. Солженицына, в частности в романе «В круге первом», что еще не становилось предметом научного исследования.
О своей судьбе размышляют многие герои романа, но особенную остроту «вечные» вопросы бытия приобретают для зеков-интеллигентов. К осмыслению собственной судьбы их подталкивает сама ситуация, в которой они оказались. В замкнутом пространстве (пусть и первого круга) гулаговского ада они пытаются разобраться в собственной жизни, взглянуть на происходящее с ними со стороны, понять логику судьбы.
Как известно, роман «В круге первом» имеет автобиографическую основу. С июня 1947-го по май 1950-го г. будущий писатель находился в марфинской спецтюрьме, так называемой «шарашке», где работали заключенные ученые, инженеры, выполняя секретные государственные задания. Основанием для привлечения Солженицына в тюремный научно-исследовательский институт послужил диплом математика: в 1941 -м году он с отличием окончил физикоматематический факультет Ростовского государственного университета (ныне ЮФУ).
Об истории создания и публикации «В круге первом», о его идейно-художественной специфике существует обширная критическая литература. В России всестороннее и интенсивное изучение романа совпало с возвращением писателя на родину. Неослабевающий интерес исследователей к роману «В круге первом» доказывает справедливость суждения, высказанного Г. Беллем. Немецкий писатель сравнил «В круге первом» с собором, тем самым подчеркнув сложную архитектонику солженицынского романа: «...огромные своды, множество перекрытий, несколько измерений» [Белль, 1989, с. 229]. Произведение привлекало внимание исследователей в различных аспектах: нравственно-идеологическом [Чуриков, 2006], историкосоциологическом [Радзишевский, 2009; Кречетова, 2014], религиозно-философском [Белопольская, 2013; Мартьянова, 2013; Кривонос, 2020], медитативно-мистическом [Спиваковский, 2019]. Предметом изучения литературоведов становились сюжетно-композиционные особенности, хронотоп и формы выражения авторского сознания «В круге первом» [Бобко, 2014; Голубков, 2004; Урманов, 2014] и мн. др. Проблема рецепции солженицынского романа режиссерами кино и театра также находилась в поле зрения специалистов [Сараскина, 2018; Мальцева, 2018]. Из исследований в области лингвистики особо отметим опыт изучения ключевых концептов и слов, а также прецедентных феноменов в прозе А. И. Солженицына, в частности на материале романа «В круге первом» [Злобин, 2014; 2016; Хижняк 1999].
Цель статьи выявить в романе А. И. Солженицына «В круге первом» особенности авторской вербализации концепта «судьба» на фоне общеязыкового представления концепта.
Материалом исследования послужили контексты со словом судьба и другими лексемами этого концептуального поля, полученные в результате сплошной выборки из романа А. И. Солженицына «В круге первом» (цитаты приводятся по собранию сочинений писателя в 30 томах. Т. 2. [Солженицын, 2011]. В круглых скобках после цитаты указаны номера страниц. При цитировании сохранены особенности авторской орфографии и пунктуации.)
В качестве основных методов в работе применяются: описательный, функционально-стилистический, концептуальный анализ сочетаемости имен существительных вербализаторов концепта «судьба».
Результаты исследования
судьба роман солженицын
Основным вербализатором анализируемого концепта является слово судьба, которое употреблено в романе А. И. Солженицына «В круге первом» 52 раза.
В соответствии с основными значениями эта лексема возглавляет два различных синонимических ряда [Шмелев, 2002, с. 460]: 1) судьба как `таинственная сила, определяющая события чьей-либо жизни' (17 употреблений; далее в круглых скобках указывается только количество), в этот ряд входит также слово рок (1). Слов фатум, фортуна из этого синонимического ряда в романе нет; 2) судьба как `события чьей-либо жизни' (35), доля (2), участь (4), жребий (6). Слова удел из этого синонимического ряда в романе нет.
Судьба как отвлеченная сущность в определенных имплицитно метафорических словосочетаниях может принимать «лики видимого, материального» [Чернейко, Долинский, 1996, с. 24], что позволяет абстракции быть представленной в виде конкретной маски (гештальта) (о принципах гештального анализа см.: [Чернейко, Долинский, 1996]).
Гештальты выявляют в отвлеченной сущности более конкретные представления о данной абстракции, которые проявляются в основном в сочетаемости. Гештальт формируется на основе скрытой метафоры и, «в отличие от образа, который эксплицирован», имплицитен [Чернейко, Долинский, 1996, с. 23-24]. Это позволяет представить абстрактное явление в виде другого, более конкретного явления. Расширение, уточнение, углубление концепта связано с сочетаемостными возможностями слова, номинирующего концепт, с его предикативными и атрибутивными характеристиками. Обратимся к анализу гештальтной структуры концепта «судьба», выявляемой на основе этой сочетаемости.
И в русской, и в общекультурной традициях судьба персонифицируется, она предстает в виде личности, более сильной, чем человек, во власти которой он полностью находится. Общеязыковые выражения типа судьба заносит, бросает, волею судеб, осужден судьбою, приговор судьбы, удары судьбы реализуют эти представления.
В тексте романа Солженицына встречаются подобные примеры: герою может противостоять некая персонифицированная сила, враждебная и властная. Лексема судьба может быть подлежащим, активным субъектом, координирующимся с предикатом, выраженным глаголом воздействия с отрицательной частицей: судьба не пощадила (с. 223); предикатом со значением преднамеренного действия (глагол городить в переносном значении): «...несправедливо много препятствий и врагов городила перед ним судьба» (с. 113). Слово судьба может вступать в сочетание с именем существительным с процессуальным значением и обозначать неприятности, невзгоды, возникающие неожиданно в жизни человека и вызывающие у него внутреннюю эмоциональную реакцию: страх перед ударами судьбы (с. 450).
К собственно авторским гештальтам Солженицына относится представление судьбы в облике начальства, всех тех, кто олицетворяет волю тоталитарного государства: это надзирательница «в мундире с Красной Звездой на груди, и у неё в толстой книге Регистрируемых Судеб каждый проходящий арестант расписывался сквозь прорезь в жестяном листе...» (с. 210). Для заключенных и их близких начальство и судьба сливаются в одну враждебную силу: «Муж и жена Герасимовичи поцеловались. <...> Этот поцелуй, украденный у начальства и у судьбы, был поцелуй без цвета, без вкуса, без запаха...» (с. 277).
В романе Солженицына насилие судьбы может передаваться и конструкцией без наименования этой жестокой недоброжелательной силы, круто ломающей людские жизни: жизненный излом (с. 84), новый швырок в лагерный провал (с. 84).
Судьба это и хозяйка, сплетающая жизни и как живые ветви, и как мертвые прутья в корзине: «Льва Рубина судьба сплела с Германией и ветвями мира, и прутьями войны» (с. 24).
В романе судьба выступает не только как властная и недоброжелательная личность, но и как опасный хищник: «арестанты-отцы... возьмутся в круг, усатые, бородатые, и, перепевая волчий вой своей судьбы, с горьким смехом закружатся...» (с. 714). Однако волчий вой судьбы сильные духом личности все же «перепевают», пересиливают, преодолевая испытания.
Также в рамках общекультурной традиции судьба в своем отношении к человеку непостоянна, капризна: «Или всё отнять, или всё дать у судьбы так» (с. 234), «арестантская судьба далеко не всегда дарит такое событие, как завтрак» (с. 205). Она может быть иногда и благосклонной, посылать «неожиданную, но заслуженную... награду» (с. 261).
Мысль о непредсказуемости, непостижимости человеческой судьбы, когда беда оборачивается удачей и наоборот, не раз высказывалась Солженицыным, например в книге «Архипелаг ГУЛАГ»: «Никто из людей ничего не знает наперёд. И самая большая беда может постичь человека в наилучшем месте, и самое большое счастье разыщет его в наидурном» (Солженицын, т. 6, с. 363). В романе «В круге первом» тоже говорится о том, что судьба иногда спасает кажущимися неудачами: «Но знающая меру в своих щедротах и в своих преследованиях судьба этими самыми неудачами и спасла Радовича: заметное лицо в коминтерновских кругах, он в самые критические годы уцелел из-за того, что не выползал из больниц» (с. 456-457).