Властно вступает в свои права таинственная жизнь ночной природы, перед которой беспомощен человек.
Как хорошо и радостно днем в этом могучем лесу! Чувствуешь в себе какую-то особенную силу, казалось, и не ушел бы из него... Но когда за таинственными великанами скроется дневной свет, наступает серый мрак и все в лесу в полутьме примет какую-то кажущуюся причудливо таинственную форму, то жутко чего-то и спешишь скорее в теплую избушку... Куда девалась та сила, то чувство, что заставляет бороться, преодолевать преграды... И чувствуется полнейшая мизерность человека перед могучей силой природы (Природа и охота. 1892. № 11).
Охота давала пищу для размышления о жизни и смерти, о месте в мироздании.
Наслаждаясь дивной красотой природы и переживая счастливейшие моменты жизни, - вы вместе с тем начинаете чувствовать свое одиночество, ничтожество. - Вы ропщете на Провидение, что не одарены крыльями и не можете следовать за пернатыми, спешащими к северу на гнездовье и пролетающими над вашей головой, не обращая на вас ни малейшего внимания. К ним в это время вы почему-то считаете необходимо-нужным присоединиться и лететь. (Русский охотник. 1892. № 26).
Непроницаемый среди стволов деревьев мрак спустился внизу у корней и мешал различать впереди предметы <.> Кругом тишина <.> Тихо, темно, жутко. Деревья, как гиганты, подозрительно окружали нас и, казалось, угрожая, загораживали путь. Какая-то тоска, чувство полного одиночества, стала прокрадываться мне в сердце; мне сделалось ужасно грустно; а вместе и страх, необъяснимый ничем, овладевал мною. Страх перед этой тьмою, перед неизвестностью поднял мои нервы.
Кругом темно. Сзади, полный зловещей тишины и какой-то загадочной неподвижности, стоит лес, протягивая к нам свои ветви, точно костлявые, кривые руки, точно силясь достать и охватить нас. Впереди кусты, как безобразные скалы, чернея, нагромоздились на нашем пути, стараясь скрыть за своими чудовищными формами что-то таинственное, ужасное (Русский охотник. 1892. № 36).
Погружение в мир природы рождало и самые светлые чувства, эстетизировало процесс охоты:
Проходишь целый день и счастлив, если поднимешь стайку запоздалых дроздов или полюбуешься на вскочившего вне меры напуганного русака. Тянет мучительно туда, где на каждом шагу катит беляк, где ельник, можжевельник, клюковник, трещат белые куропатки, букетами разлетаются тетерева (Природа и охота. 1891. № 4).
Вам, господа охотники, хорошо известны все эти чувства, какие овладевают нами в лесу, с пожелтевшими деревьями, с коричневой подстилкой из опавших, мокрых от утреннего тумана листьев, с этой осенней тишью, - все эти ожидания, волнения, усиленный стук пульса, вся эта напряженность нервов и вся прелесть этого дела (Природа и охота. 1891. № 4).
Как отмечает М. М. Одесская, «в самом процессе охоты переживается особое эстетическое наслаждение, понятное только участникам» [1993. С. 17]. Иногда волнения, переживаемые охотником, даже ставятся выше любовного чувства:
Не охотник едва ли может испытывать такие сильные волнения, как те, которые дает охота. Я думаю, что даже влюбленные не бывают в таком состоянии, а всякий охотник, вероятно, сознается, что он никогда не испытывал таких волнений в присутствии женщины, как иногда на охоте (Природа и охота. 1892. № 1).
Во второй половине XIX в. бурный рост городов, значительное увеличение численности населения, развитие фабрично-заводской промышленности ослабили экономические, географические связи человека с усадебной / деревенской культурой, осложнили контакт с миром природы, но зато укрепили связи духовные. Городская среда лишала человека «спасительного крова» (термин В. Г. Щукина. - А. Л.), лишала его корней, отъединяла от естественных условий жизни. В этих непростых исторических обстоятельствах охота рассматривалась как странствие, счастливое путешествие в мир природы.
Что лучше: наслаждение или предвкушение наслаждения? <...> После месячного сидения на месте <...> месячной варки в тоске и томлении очутиться на свободе едущим даже не на охоту. А на целое охотничье странствие, при лучшей, задушевной, полной разнообразия и богатой душу волнующими впечатлениями охотничьей обстановке! (Природа и охота. 1891. № 3).
Приведенное описание созвучно настроению И. С. Тургенева, когда он, находясь вдали от родины, сообщает А. А. Фету, своему соседу по имению и товарищу по охоте, свое желание: «.лучше перенестись мыслию в наши “палестины” - и вообразить себя сидящим с Вами в отличной коляске и едущим на тетеревей - найдем же мы их, наконец.» [Переписка И. С. Тургенева, 1986. Т. 1. С. 423].
Вольная стихия природы неодолимо влечет к себе странствующего охотника, провоцируя воспоминания, рождая ностальгические чувства, обогащая его даром творчества - таким же стихийным. В беллетристике охотничий нарратив также формирует оппозицию «настоящая - искусственная жизнь», восходящую к пространственной оппозиции «деревня - город», которая в сознании читателя ассоциируется с древнейшей универсальной оппозицией «свой - чужой». Однообразной городской атмосфере (чужое пространство) противопоставляется открытая вольная жизнь на лоне природы (свой, родной мир).
На дворе стояла чудная теплая осень, спокойная и ласковая, проливавшая в душу сознание безпричинного довольствия. В такую ночь, вдали от суеты и шума городского, невольно выходишь из колеи будничных интересов и забываешь все те дрязги и неприятности, которыми всегда полны голова и сердце каждого, живущего на людях, человека (Природа и охота. 1890. № 2).
Часто сюжет охоты провоцирует воспоминания о поре юности. Повествователь в рассказе А. Левашова «Бишка», сидя дома во время трехдневной вьюги, вспоминает времена юности, когда он отправлялся с друзьями охотиться в «знаменитые “Долгие кусты”», и сокрушается о безвозвратно исчезнувших богатых дичью лесных массивах:
Долгие Кусты - это <...> настоящие джунгли, большие пространства частого березняка, дубовые рощи <.> склоны орешника и бесконечные холмы всех видов и величин, заросшие мелким ровным, кустарником^.. .> Это охотничье эльдорадо, теперь, вероятно, уже исчезнувшее безследно, в то время кишело дичью: волк, лиса, русак, беляк, тетерева, куропатки, вальдшнепы и перепела держались в изобилии. (Природа и охота. 1891. № 3).
Воспоминания охотника положительно заставляют переживать прошлое <...> и лучшие моменты из прошлой жизни, потому что они, кроме золотой молодости, говорят вам о стольких блаженных часах и днях, проведенных на охоте, вдали от городского шума, забот, дрязг, от людской гадости и пошлости, в среде этой величественной, таинственной и наивной, прекрасной и могущественной, искренней и простой, при всей своей сложности, природы, в противоположность мелочной, лукавой, ехидной, корыстной, мутной и искусственной жизни, сложившейся в кишащих человеком населенных центрах (Природа и охота. 1891. № 3).
Экспансия человека в природную среду
Охота выявляет и разрушительное начало в человеке. Хищническое истребление охотничьей фауны во второй половине XIX в. побудило ученых, общественных деятелей, членов Российского Императорского Общества правильной охоты придать этому роду занятий статус этического события. Сюжеты, рассматривающие нормы поведения охотников и отступление от этих норм, носят воспитательный характер, учат уважать интересы других охотников, учат «джентльменскому поведению» на охоте. Героями таких очерков и рассказов становятся охотники-промысловики и браконьеры, которые в погоне за добычей подчас не соблюдают правил поведения. С горечью констатируют авторы факты несоблюдения охотничьих законов.
Мне случалось бывать на охоте с такими компаньонами, которые, придя на место остановки и увидев, что другой убил больше его на одну или две штуки, моментально, не пивши, не евши, схватывают ружье и шляются до тех пор, пока не убьют этих несчастных недостающих экземпляров. В результате - страшная усталость для самих и нарушение веселости духа у других... (Природа и охота. 1892. № 5).
Как же простому мужику, мещанину, солдату отказать себе в прибыльном промысле или воздержаться от охоты круглый год, когда все власть имущие, презирая закон Божий и Государев, не стесняясь ни времени года, ни родом дичи, палили круглый год себе на потеху, избивая все пролетное, прилетное, щенное, кормящее? - задается вопросом дворянин, педагог, журналист Н. А. Вербицкий-Антиохов (Природа и охота. 1890. № 3).
Появляются актуальные для этого периода мотивы «убийства на охоте» («Впервые на гусином перелете», Природа и охота. 1891. № 4), «осуждения охоты как убийства» (Гумилин в рассказе «Тихон Платоныч», Природа и охота. 1891. № 3), «раскаяния за убийство на охоте» (И. О. Д-ский в рассказе «Первый медведь», Природа и охота. 1892. № 2).
Как видим, публикации синтезируют этический и философско-эстетический потенциал охоты, демонстрируют, с одной стороны, драматическую сущность самой охоты, соединяющей желание познать, открыть и одновременно истребить, с другой - драматический образ эпохи, ее напряженность и внутреннюю конфликтность.
О парадоксальности феномена охоты, объединившей желание убить, покорить, истребить с чутким, благоговейным отношением к природе, свидетельствует и фрагмент рассказа русского собакозаводчика М. П. Гумилина «Тихон Платоныч»:
Пусть люди старые и опытные доказывают, что охота есть занятие жестокое, кровожадное и потому безнравственное. Надобно полагать, что не они перестали этим грешить, а сам грех от них отступился, испугавшись их преклонного возраста. Слова, самые умные, останутся словами. Одна природа вечно правдива, бесспорно прекрасна, и не умрет охота с гончими, пока человек будет состоять не из одного брюха, а на земле останется хоть один уголок, не занятый меблированными комнатами или банкирской конторой. Всегда найдутся добронравственные Иаковы, которые, прикрываясь бараньей шкурой, добьются первенства, купленного у голодного брата за чечевичную похлебку, но не переведутся и простодушные Исавы, умеющие любить, понимать природу и находить в этом для себя высшее наслаждение (Природа и охота. 1891. № 3).
Природа как мистическая субстанция
Взаимоотношения человека и природы строятся с учетом понимания охотником, который наделяется «колдовским знанием», природы как «мистической субстанции» [Славянские древности, 2004. С. 600]. Между участниками коммуникации (охотником и лесом) веками складывался некий знаковый диалог, в ходе которого регулировалось поведение охотника на основании ценностей и сакральных охотничьих знаний, необходимых для достижения цели. Публикации описывали ритуально-магические действа, актуальные для промыслового культа. Например, А. М. Ламовский (А. Михайлов) в «Новгородских заметках» повествует о суевериях, преданиях, поверьях, бытующих в среде новгородских охотников: кроме известных повсюду и предвещающих удачу в охоте или неудачу (встретить бабу, перебежит дорогу кошка, водовоз с пустой бочкой, человек с пустой корзиной и проч.), существуют еще местные <.> для того, чтобы охотник заблудился, надо взять сучковатую дощечку, вытолкнуть сучок, чтобы в ней образовалась дыра, взять ключ и смотреть через ключ и через дыру в доске на охотника, тогда охотник непременно заблудится. В Кунинском мху заводит сам, т. е. леший. На Вяжитском озере выныривает водяной и опрокидывает лодки с охотниками. В Сырковском болоте живет много чертей, которые закручивают охотника так, что ему не выбраться. Охотники-промышленники верят в различные заговоры, в особенности по части боя ружья (Природа и охота. 1891. № 5).
Носителем мифологического сознания является герой записок Троицкого «Из записной книжки случайного охотника».
Алексей Иванович твердо держался народных поверий и был глубоко убежден в том, что из охоты не выйдет никакого толку, если кто-нибудь нам встретится на пути, в особенности боялся он встречи с бабами. Он думал, что в этом случае лучше уж не ходить на охоту (Русский охотник. 1892. № 33).
Николай Гуляев опубликовал «Народные приметы и поверья о птицах в Пермской губернии»:
Если коршун на лету часто кричит - будет хорошая погода (вёдро) <. .> Дятла убить - сорок грехов простится <.> Курицы купаются («пурхаются») в песке и чистят перья - к ненастью (Русский охотник. 1892. № 45).
Взаимоотношения человека и природы в традиционном обществе
Интерес представляет охота как архаический тип хозяйствования, поддерживающий бытование древних форм культуры и во многом определяющий ее традиционность. Русская охота на медведя включена в сферу высших ценностей человека традиционного общества. Она «санкционировалась не только реальными потребностями, но и ритуалом» [Медведева, 2011. С. 362]. Для многих народов (эвены, ханты, манси, ненцы и др.) медведь является их предком, поэтому к нему относились с большим почтением и уважением. В ритуале добывания медведя находится дуальная модель «медведь - тотем», «медведь - человек».
В № 46 журнала «Русский охотник» был опубликован очерк «Медведь как предмет поклонения на нашем севере», в котором описываются элементы тотемического почитания этого зверя, обычаи и обряды, связанные с медвежьим культом. Присягающие медведю раздевались донага, становились «лицом к лицу, глядя с благоговением на небо и произнося на своем языке следующие, в переводном смысле слова: “Нум, - т. е. всеведующий, всезнающий Бог, - накажи нас тем, чтобы мы растаяли, как снег, или рассыпались, как земля, ежели мы присягаем не от чистого сердца”» (Русский охотник. 1892. № 46). Самоеды твердо верили, что под шкурой белого медведя, почитаемого ими, скрывается «человеческий образ, соединенный с божественной силой и мудростью <...> Бог сотворил его злым и дал ему чрезмерную силу для уничтожения слишком греховных людей» (Русский охотник. 1892. № 46). Убив медведя на охоте, самоед немедленно снимал с него сало и шкуру, передавал их русским барышникам и никогда не заносил в свой чум. Клыки ошкуя (медведя) носились как талисманы, которые охраняют от неприятных случаев во время промысла и приносят удачу.
Таким образом, охота рассматривается как явление культуры, традиция отдельных народов; в этом процессе демонстрируется магическо-ритуальный характер взаимодействия охотника с миром природы.