-- аббревиация по первым буквам исходных этносов -- 4'CJ [si cfsei] (Chinese Jew -- `китайский еврей') -- человек, родившийся от еврейскокитайского союза; ABCD (от American-born confused Desi -- `сбитый с толку выходец с Индийского субконтинента, родившийся в США'; «сбитый с толку» здесь подразумевает отсутствие преставления о том, где его настоящая родина и о том, к какой культуре он принадлежит); ВВС [bi bi si] (от British-born Chinese `китаец, рожденный в Великобритании') -- ребёнок иммигрантов из Китая, выросший среди европейских культурных ценностей и полностью либо частично утративший связь с историческим наследием своей страны; BBCD [bi bi si di] (аналогичным образом от British-born confused Desi -- `сбитый с толку пакистанец, родившийся в Британии') -- ребёнок эмигрантов из Пакистана (подробнее см. Цебровская 2020);
-- дегуманизационная анималистического либо алиментарного типа с главным компонентом «смесь» -- 4'mongrel `помесь, ублюдок', mutt `дворняга, беспородный пёс', Heinz `кетчуп «хайнц»' (аллюзия на рекламный слоган о том, что у данного кетчупа существует 57 разновидностей), soup `суп' (ср. рус. сборная солянка); эти КП не имеют конкретного референта и просто указывают на сам факт гибридизации сразу многих идентичностей, подразумевая, что изначальное происхождение в этом случае установить уже невозможно;
-- дегуманизационная алиментарного либо предметного типа с главным компонентом «непонятного цвета» -- 1: mud `грязь' -- мулат;
-- поведенческая с эксплицитным указанием на предательство -- 1: race-traitor `предатель расы' -- тоже без конкретного референта.
Помимо перечисленных, также некоторое количество изначально нейтральных терминов, вроде mulatto, octoroon или zambo, ставших пейоративными в силу исторических причин -- их внутренняя форма ничего сообщить не может. Бросается в глаза обилие пищевых метафор. О.С. Якушенкова отмечает, что пищевые привычки чужака всегда вызывают немалый интерес, так как его «алиментарные образы» -- это новые, нерастраченные пищевые ресурсы. «Познавая Чужого, мы совершаем акт алиментарной трансгрессии, стремясь символически отобрать его еду у него», -- считает исследовательница (Якушенкова, 2014, с. 12). Подоплёка алиментарных ксенопейоративов (таких как рус. шпрот, урюк, укроп) через призму постколониальной теории выглядит как желание потребить самого «чужого», низвести его до уровня еды. «Доместицированный Чужой, вписанный в свою культуру, -- метафорически приготовленный Чужой» -- его «алиментарная апроприация» (собственно, именно такой термин и применяется в современном постколониальном дискурсе) осмысляется как средство избавления от страха самим быть потреблёнными этим самым «чужим» (и здесь как раз уместно будет вспомнить К. Леви-Стросса с его оппозицией «сырого и варёного» -- см. Леви-Стросс 2006).
В русском языке нам удалось обнаружить лишь 16 ксенопейоративов подобного рода. Отчасти это обусловлено тем, что в русскоязычном сегменте интернета не существует единой базы данных ксенопейоративов, подобной rsdb.org, так что лексику соответствующего поля пришлось искать в составе словарей неформального регистра и просто эмпирическим путём -- в разных уголках Сети.
В результате для субъекта гибридизации идентичности выявлены следующие модели:
-- ономастическая (наташка), осложнённая подражанием акценту (нотаща); так называют русских и шире -- славянских девушек, вступающих в отношения с представителями «южных» народов, главным образом -- кавказцев, турок и арабов;
-- содержащая сему цвета и «вместилище чего-то» (чернильница) -- впрочем, дегуманизация здесь под вопросом (по внутренней форме чернилъница может быть как названием предмета -- ёмкости для чернил, так и омонимичным ему именем деятеля, который примешивает к роду «чёрную кровь»); сюда же примыкает более-менее устойчивые словосочетания хачёвская подстилка, подстилка для черномазых;
-- языковая: ономастическая (вышеупомянутый КП натаща), а также фонетическая -- гусский (еврей, выдающий себя за русского; зачастую в контексте цитаты из фильма А.О. Балабанова «Брат-2», которая вся записывается с утрированным картавым выговором: «Мы, гусские, не обманываем дгуг дгуга»);
-- языковая, осложнённая дегуманизацией алиментарного типа -- 1: порридж -- многослойный пейоратив, сочетающий семы юного возраста (типичный порридж принадлежит к поколению Z) и «низкопоклонства перед Западом» (для типичного порриджа характерно избыточное употребление англицизмов и мнение о безусловном превосходстве всего западного над отечественным); обладает прецедентной природой -- имеет в основе картинку (интернет-мем): стереотипный зумер с бритыми висками и в круглых очках с отвращением глядит на изображение тарелки овсяной каши с малиной с соответствующей подписью, но восторженно открывает рот при виде той же каши, подписанной «овсяный порридж с малиной»; аналогичных мемов, высмеивающих чрезмерную любовь современной молодёжи к англицизмам и зарубежной культуре вообще, в Рунете циркулирует много (скажем, автору этих строк попадались пары огород -- плэнтспейс, коммуналка -- коливинг, макароны по-флотски -- макаронне бай нави, шашлык под водку -- якитори под сакэ), но прижился именно порридж -- вероятно, благодаря забавности звучания самого слова для русского уха;
-- историко-прецедентная модель -- 2'манкурт (заимствование из киргизского языка, причём из конкретного литературного источника -- романа Чингиза Айтматова «И дольше века длится день») -- раб, лишённый памяти и не помнящий своего прошлого: «манкурт не знал, кто он, откуда родом-племенем, не ведал своего имени, не помнил детства, отца и матери -- одним словом, манкурт не осознавал себя человеческим существом» (Айтматов, 1981): подразумевается, что манкурт не чтит и не знает традиций, не уважает родной язык, ориентирован на чужую культуру и чужое самосознание; также может быть отнесён к историко-прецедентным и КП общечеловек (с эксплицитно выраженной семой отсутствия принадлежности к конкретной этнокультуре) -- у него почтенная история, поскольку изобретён он был ещё Ф.М. Достоевским; по его определению, «общечеловек» -- особый тип русского человека, появившийся после реформ Петра I; в отличие от англичан, немцев, французов, которые сохраняют свою национальность, русский «общечеловек» стремится быть кем угодно, только не русским (Захаров, 2013), широкое же распространение получил, начиная со времён перестройки, когда словосочетание «общечеловеческие ценности» тоже превратилось в своего рода идеологическое клише; используется по отношению к приверженцу этих ценностей -- в противовес ценностям «кров и почвы» (иногда означает именно либерала, но политические пейоративы в настоящем исследовании всё же решено было оставить за скобками);
-- приставочная модель, эксплицитно передающая сему отлучения от «своей» группы -- 1: вырусъ (по аналогии с нерусъ -- человек, добровольно отказавшийся от русской идентичности либо исключённый («выписанный») из неё за какой-либо неблаговидный поступок (таким неблаговидным поступком, по мнению субъекта речи, может оказаться, например, близкое телесное общение с представителями «чужой» этнической группы);
-- наконец, недифференцированная модель представлена тремя прямыми заимствованиями: виабу, виггер, отаку.
Пейоративов, относящихся к результату смешения, удалось обнаружить всего четыре, при этом все они относятся к историко-прецедентной модели. 3 из них представлены фразеологическими сочетаниями: дитя фестиваля (чаще мн. -- дети фестиваля). Имеет отношение к конкретному событию -- VI всемирному фестивалю молодёжи и студентов, состоявшемуся в Москве в 1957 году. Приезжие из африканских, азиатских и латиноамериканских стран вступали в отношения с местными (чаще всего -- юноши с местными девушками), после чего уезжали на родину, оставляя потомство, поэтому данный КП осложнён добавочным компонентом «безотцовщина, из неполной семьи». Сюда же примыкают КП дитя (Патриса) Лумумбы (отсылка к старому названию Российского университета дружбы народов, в котором учились выходцы из дальнего зарубежья) и дитя Олимпиады (Гусейнов, 2003). Ещё один представитель историко-прецедентной модели -- сложносокращённая лексема uoeuon -- употребляется главным образом в правонационалистических кругах, озабоченных вопросами расовой чистоты и происходит от стяжения идеологического клише «новая историческая общность», т. е. советский народ. Иногда с этой импликацией употребляется россиянин (иногда в эрративной форме -- расиянин) -- в противовес русскому, но в этом случае сема гибридной идентичности кажется довольно размытой.
Выводы
Прежде всего, исследование показывает явную диспропорцию в представленности «выход за пределы границ этнокультурной и этнорасовой идентичности» в английском и русском языках. В последнем случае субъект, совершающий трансгрессию, подвергается гораздо меньшему количеству инвективных ярлыков, результат -- практически не подвергается (исключения -- дитя фестиваля и uoeuon). Похоже, в русской культуре за пределами узких праворадикальных групп не так резко осуждается данная модель поведения и сам концепт этнического, расового и культурного смешения. Возможно, дело просто в том, что на территории России / СССР не создалось настолько мультикультурной мозаики, как на территории США, Канады, Австралии и Новой Зеландии -- странах иммигрантов, где смешивались буквально все расы и этносы мира, -- чтобы гибридная идентичность стала сколько-нибудь значимым явлением. Возможно, напротив, причина в том, что при очевидном многонациональном характере России / СССР в сравнении со странами англоязычного мира оказалась слабо выражена тенденция к геттоизации и формированию более-менее закрытых этнокультурных территориальных общин (в социально-экономические корни чего здесь вдаваться не будем), отчего границы идентичности на территории постсоветского пространства мыслятся как более проницаемые.
В прямой связи с этим в английском насчитывается явно больше моделей, по которым строятся подобные КП. Из них наиболее широко и продуктивно применяется словослияние, иконически указывающее на факт гибридизации, а кроме того -- уподобление референта двуцветным животным и предметам (чаще всего -- продуктам питания), а также поведенческая модель с добавочной семой определённого цвета, тогда как в русском используется дегуманизация, языковая, ономастическая и историко-прецедентная модель, а также имеется некоторое количество уничижительно маркированных лексем, напрямую заимствованных из английского, что доказывает некоторую необычность самого анализируемого явления для русского языка и картины мира его носителя. Всё же некоторые точки пересечения отследить удаётся: в обеих языковых картинах мира наблюдается расчеловечивание алиментарного типа (см. приведённое ранее рассуждение О.С. Якушенковой о алиментарных образах «чужого») и внимание к языковым особенностям субъекта трансгрессии, перенимаемым у чужака (роль языка как одного из столпов этнокультурной идентичности не нуждается в обосновании).
Относительно корней вышеуказанной диспропорции, впрочем, надо отметить следующее: в русскоязычном дискурсе осуждение этнокультурной метисации исходит в основном со стороны националистической и почвеннической мысли, в англоязычных же странах Запада по субъектам этнокультурной гибридизации ведётся «перекрёстный огонь»: с одной стороны они осуждаются, как и в России / бывшем СССР, носителями право-фундаменталистских идей, с другой же -- представителями леволиберального крыла, оперирующими концепцией культурного присвоения (культурной апроприации, англ, cultural appropriation), что уходит корнями в упомянутую выше постколониальную теорию. Как пишет В. В. Савинова, «осуждение апроприации исходит из примордиалистских установок, подразумевающих, что культура -- это то, с чем человек родился. Игнорирование гибридных идентичностей ведёт к разрушению демократических ценностей, а также противоречит идеям толерантности, инклюзивности и мультикультурализма» (Савинова, 2021, с. 90); способ мысли антиапроприационистов являет собой зеркальное отражение ультраконсервативных понятий о расовой и культурной чистоте. Концепция культурной апроприации наносит удар по межнациональному и межкультурному взаимодействию, продвигает изоляционистский взгляд на мир, не допускающий смешения культур, и, таким образом, на новом витке диалектической спирали возрождает воззрения Гобино и Лебона. Это же касается и самих метисов: если национал-консервативный дискурс стигматизирует носителей гибридной идентичности как ущербных, испорченных, неполноценных представителей «своего» этноса, расы либо культуры, то «прогрессивный» дискурс (пусть он и декларирует отказ от «языка ненависти» и шовинистически-ксенофобских ярлыков) заставляет их испытывать чувство вины за собственных «привилегированных» предков, совершивших акт сексуальной апроприации в отношении угнетённой группы. На наш взгляд, и то и другое равным образом отрицательно сказывается на самовосприятии метиса и осложняет его социальную адаптацию.
По нашему мнению, виной всему -- примордиалистическое понимание этноса и культуры как врождённых и намертво спаянных друг с другом категорий, а также склонность к однозначности и стереотипичности мышления. Гибридные идентичности не вписываются в стройную картину мира, подрывают образ границы «своего» и «чужого» как чего-то незыблемого и непроницаемого, разрушают привычные представления и ожидания, ломают устойчивые стереотипы, или, говоря словами А.П. Романовой, Е.В. Хлыщёвой и С.Н. Якушенкова, подрывают «традиционные формы этнокультурной идентичности, ставят под сомнение субъективное ощущение идентичности, сформированной в рамках прежней традиции» (Романова, Хлыщёва & Якушенков 2013, с. 15), -- а потому вызывают когнитивный диссонанс, ресентимент и желание выплеснуть этот ресентимент путём употребления ксенопейоратива. Несоответствие формы ожидаемому содержанию трактуется как злонамеренный обман, как осознанное предательство собственной самобытности (англ, race-traitor) либо как желание присвоить себе элемент чужой идентичности, не имея на это какого-либо врождённого права. Определённую роль здесь играет жёсткий бинаризм обыденного сознания, его нетерпимость к половинчатости и полутонам -- наполовину «своей» идентичность быть не может и при любой форме трансгрессии автоматически переходит в разряд «чужих» (наиболее ярко эта сема выражается в русском КП вырусъ).
Мы считаем, что дальнейшее изучение вопросов гибридной идентичности и их места в картине мира разных культур имеет большое значение для социогуманитарных наук, а также выражаем надежду, что понимание природы связанного с этим феноменом когнитивного диссонанса и вызванного им раздражения может существенно помочь с разрешением текущих и грядущих межкультурных и межэтнических конфликтов.
Список литературы
Oxford Advanced American Dictionary, (n. d.). https://www.oxfordlearnersdictionaries.com/definition/american english/race 1
The Racial Slur Database, (n. d.). http://www.rsdb.org/
Айтматов, 4. T. (1981). Буранный полустанок: И дольше века длится день. Роман-газета.
Батай, Ж. (2003). Запрет и трансгрессия (Е. Герасимова, Пер.), http: //vispir.narod.ru/batai2.htm
Гобино, Ж. А. (1881). Опыт о неравенстве человеческих рас.
https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%93/gobino-zhozef-artyur-de/opit-o-neravenstvechelovecheskih-ras
Гусейнов, Г. Ч. (2003). Материалы к русскому словарю общественно-политического языка XX века: Т. 1: ДСП. Три квадрата.
Данильченко-Данилевская, В. Я. (2008). Приложение: Семейная хроника рода Николая Яковлевича Данилевского. В О. Платонов (Ред.), Россия и Европа (сс. 715-727). Институт русской цивилизации.