На рубеже 20-30-х гг. Г.И. Петров в качестве антрополога принимал участие в масштабных, по тому времени, исследованиях городища Эски-Кермен, в дальнейшем им были опубликованы предварительные результаты исследования антропологических материалов эски-керменских некрополей [16: 12-18]. Одновременно исследователя заинтересовало современное ему население близлежащей деревни Черкес-Кермен (в послевоенное время с. Крепкое Бахчисарайского р-на. после 1977 г. из списков населенных пунктов исключено).
У некоторой части ее жителей наблюдались черты, по его мнению, некогда свойственные физическому облику крымских готов - высокий рост, более светлая пигментация волос, глаз и кожи, и т.д. Наличие у жителей деревни «светлого» типа Г.И. Петров связывал с обитанием здесь в прежние времена германцев, но, в то же время, отмечал, что наряду со «светлым» антропологическим типом, в Черкес-Кер- мене преобладало население совершенно иных морфологических особенностей, вполне характерных для народов Кавказа и Турции. Результаты наблюдений были представлены в заметке: «Потомки готов в Советском Крыму» [17: 296-297].
В дальнейшем, полагая раннесредневековое германское население Таврики исторической реальностью, Г.И. Петров все же пришел к непредвзятому выводу о том, что единого антропологического типа характеризующего крымских готов, не существовало [16: 18].
В связи с заметкой Г.И. Петрова следует отметить публикацию Я.Я. Рогинского «Антропологический тип татар из Ускута» (1961). Хотя она и была опубликована много позже, но ретроспективно отражает исследования, проведенные автором еще в 1928 г., опять же, связанные с «готской проблемой».
Внимание исследователя привлекла группа проживавших в деревне Ускут (совр. с. Приветное Судакского р-на.) семейств, объединенных фамилией Гото, общим числом несколько более 100 человек (включая и тех, у кого фамилию носил один из родителей). Удалось установить, что указанная группа состояла из родственников, но точную степень их родства установить так и не удалось. Фоновую выборку составляли около 150 жителей Ускута, не принадлежавших клану Гото; в их отношении автор отметил отсутствие каких-либо признаков монголоидности.
Среди представителей клана несколько чаще наблюдалась светлая пигментация глаз и волос, встречалось меньшее число индивидов с выпуклой спинкой носа. В сравнении с основной массой жителей Ускута, наблюдались отличия в пропорциях лицевого отдела, в то же время по основным параметрам черепной коробки различий выявлено не было [18: 49-53].
По мнению исследователя, до четверти выборки «Гото» обнаруживали морфологические черты свойственные населению севера Европы и были зафиксированы на антропологических бланках как «северный тип». Автор с большой степенью допущения предположил, что указанные наблюдения не исключают возможности примеси в группе татар «Гото» некого северного компонента, однако его связь непременно с готами представлялась сомнительной [18: 53, 61]. Констатировать сохранение связи северного расового типа с фамилией Гото на протяжении более чем полутора тысяч лет в условиях свободного скрещивания автор естественно отказывается и относит появление фамилии к неопределенным обстоятельствам более позднего времени [18: 59].
С не меньшей вероятностью своеобразное сочетание признаков могло возникнуть в качестве локального варианта и без всякой «готской примеси» в результате стохастических процессов, примером тому исследователь привел аналогичные явления, наблюдаемые в среде народов Кавказа, где уж точно отсутствовал какой-либо компонент северного происхождения [18: 58].
От себя отметим, что выводы Я.Я. Рогинского небезынтересно сопоставить с этнографическими наблюдения XIX в., свидетельствующими о склонности ускутских татар к эндогамным бракам внутри своей общины и решительном нежелании принимать в свое сообщество даже жителей близлежащих деревень [19: 228], что, вероятно, поспособствовало сохранению морфологического своеобразия здешнего населения. Кроме того, анализ фамилий представителей местной мусульманской общины начала XX в. позволяет предполагать присутствие в их числе прозелитов греческого происхождения, вероятно принявших ислам в конце XVIII в, дабы избежать переселения в Приазовье [20: 785].
Из публикаций 20-30 гг. следует также упомянуть работы, опосредованно связанные с антропологией - посвященные конституционным особенностям строения тела [21: 73-77] и гематологическому исследованию крымско-татарского населения [22: 1690-1696]. Рассмотренными выше работами список довоенных исследований, а точнее сказать, публикаций, предшествовавших депортации крымско-татарского народа, исчерпывается.
После известных событий 1944 г. исследование культурно-исторического наследия крымских татар на территории Крыма ставится на грань идеологически допустимого, что было официально закреплено в решениях Объединенной научной сессии отделения истории и философии Крымского филиала АН СССР, проведенной в Симферополе 1952 г. Представляется небезынтересным представить некоторые из них, оказавшие долговременное влияние на тематику этно-исторических, а вместе с ними и антропологических исследований Крымского полуострова.
2. Тщательно и разносторонне изучать связи коренного населения Крыма с земледельческим населением Восточной Европы во все эпохи, обратив особое внимание на связи с древними славянами.
8. На основе глубокого изучения разоблачить фальсификацию истории готов как вариант реакционной норманнской теории.
9. Широко и разносторонне изучать историю проникновения славян и славянские поселения в Крыму.
12. Решительно бороться против идеализации хазар, печенегов, половцев и татар в истории Крыма [23: 793].
На годы исследовательскими темами, имевшими поддержку, стали «хищническая сущность» крымско-татарской государственности и история конфликтов Московского государства - Российской империи и Крымского ханства, закономерно приведших полуостров к вхождению в ее состав, антропологической проблематике в них естественно места не находилось.
Научные исследования некрополей крымского мусульманского населения до начала 90 гг. практически не проводились, даже в случаях их массового разрушения в ходе строительных работ, тем более до антропологического материала никому дела не было. Немногочисленные серии, дошедшие до исследователей, были собраны в 70 гг. в Северном Крыму в качестве материала из погребений средневековых кочевников [24: 25-31, 25: 94-107]. Справедливости ради отметим, что идеологическое обременение, безусловно, присутствовало, но при этом практически отсутствовал научный интерес к рассматриваемой проблематике среди самих исследователей.
Исключение представляет работа В.П. Алексеева «Характеристика краниологических материалов из поздних мусульманских захоронений Крыма» (1980). Данные использованные в статье, как отмечает сам автор, были получены в 1957-1967 гг., т.е. задолго до ее публикации. Была проанализирована объединенная серия из 53 единиц (31^, 22$) включавшая краниологическую коллекцию К.С. Мережковского, хранящуюся в фондах МАЭ «Кунсткамеры» РАН, а также материалы, хранящиеся в Музеях при кафедрах нормальной анатомии Военно-Медицинской Академии, и Одесского мединститута [5: 169-170] 11.
Похоже, что В.П. Алексеев намеренно избегает употребления этнонима «крымские татары», равно как и не приводит ссылок на публикацию К.С. Мережковского, из которой абсолютно ясно, с каким материалом исследователь имел дело. При этом автор вполне осведомлен, что «К.С. Мережковский раскапывал в Крыму очень поздние могильники, опираясь на существовавшую тогда этнографическую традицию» [5: 170].
Цель своей работы В.П. Алексеев сформулировал как «расширение границ этногенетических сопоставлений», его интересовало, в какой степени в материалах позднейшего времени сохранились основные антропологические компоненты, зафиксированные для средневекового периода истории Крыма [5: 169].
В.П. Алексеев характеризует серию как европеоидную, фиксируя лишь отдельные измерения на единичных черепах как свойственные монголоидным группам и полагает, что отдельные субъекты с «какими-то монголоидными чертами» занимали в составе населения Крыма XVII-XIX вв. «ничтожное» место, указывая, что его вывод полностью согласуется с соматологическими наблюдениями Я.Я. Рогинского [5: 170-171]. Отметим, что наблюдения Я.Я. Рогинского касались отдельной деревни в глубине горной части Крыма, отличавшейся весьма специфическим составом населения, а приводившиеся выше мнения по данному вопросу других авторов не столь однозначны.
Морфологические характеристики краниологической серии В.П. Алексеев описал следующим образом: «Черепная коробка короткая и низкая, при этом очень широкая, по продольно-поперечному указателю резко брахикранная. Лоб и затылок умеренно широкие. Положение лобной кости близко к вертикали. Лицо по абсолютным размерам средневысокое при умеренной ширине, по соотношению к широтным размерам черепной коробки лицо относительно узкое и достаточно высокое. Высота и ширина орбит средняя, нос относительно узкий при средней ширине грушевидного отверстия» [5: 171].
По мнению исследователя, рассматриваемый краниологический комплекс в «тех или иных модификациях» широко представлен в восточных районах распространения европеоидных популяций. Начиная с эпохи бронзы, он фиксируется во многих могильниках Средней Азии и Поволжья. В расовых классификациях европеоидов он фигурирует как северный вариант понто-загросской расы, туранской расы, расы среднеазиатского междуречья или памиро-ферганской расы и имеет восточное происхождение, восходя к носителям окуневской и карасукской культур эпохи бронзы. Распространение комплекса в средневековое время в Юго-Западном направлении, захватившим степные территории Кавказа и Крыма автор связывает с расселением протоболгар, но при этом не исключает и возможность его формирования непосредственно на территории полуострова, независимо от восточных влияний [5: 178-179].
Распространение указанного антропологического типа на территории Крымского полуострова автор относил к I тыс. н.э. Сопоставляя материалы мусульманских захоронений с краниологическими сериями, представляющими средневековое население Крыма, наиболее близкими были признаны серии, происходящие с внутригородских некрополей византийского Херсона XI-XIII вв., погребений того же периода на городище Эски-Кермена и позднейших некрополей Каламиты-Инкермана XV- XVIII вв. Определенное сходство В.П. Алексеев также усматривал с материалами Мангупа и Керчи [5: 181]. Представляется, что на современном этапе исследований выводы В.П. Алесеева требуют углубленного обсуждения и, на наш взгляд, детализации и коррекции, что, впрочем, выходит за пределы темы настоящей публикации.
Отдельно отметим работу Г.Л. Хить посвященную дерматоглифике крымских татар (1995). Материал для исследования был собран в 1979 г.12 в Узбекистане, где после депортации 1944 г. проживало значительное количество крымских татар. Полученные данные представляли 147 индивидов (^ 75; $72) происходивших из различных регионов полуострова [26: 175].
В целом Г.Л. Хить охарактеризовала крымских татар как популяцию метисного типа, отметив ее сходство с древнейшими группами населения Средней Азии, характерных своеобразным сочетанием монголоидных и южно-европеоидных особенностей [26: 178]. Исследователь пришла к выводам, что горная и южнобережная группы крымских татар обнаруживают близость современным южными популяциям населения Восточной Европы и Северного Кавказа. В то же время у татар степных районов полуострова отчетливо выражен монголоидный компонент [26: 187-190].
В 2003 г. вышла в свет коллективная монография сотрудников отдела Физической антропологии ИАЭ РАН «Антропология ногайцев» в приложении за авторством С.М. Круц [27: 206-239] были введены в научный оборот материалы XVT-XVTTT вв., представляющие ряд антропологических серий ногайцев с территории степного Крыма и Северной Таврии, входивших в рассматриваемый период в границы Крымского ханства. С территории полуострова материал был получен в ходе исследований разновременных курганных захоронений возле современных сел Целинное (кург. № 15, 16) и Чкалово (кург. № 4) в крымском степном Присивашье [24: 25-31, 25: 94-107].
Анализ источников и картографических материалов дает основания полагать, что исследованные могильники принадлежат не кочевникам-ногайцам, а оседлому населению периода Крымского ханства и несколько более позднего времени, и представляют собой частично исследованные сельские мусульманские некрополи жителей селений Сарык (курган № 4 при с. Чкалово) и Кокоз (курганы № 15, 16 при с. Целинное)13, прекративших свое существование в середине XIX века в результате эмиграции их населения в пределы Османской империи и, соответственно, могут рассматриваться в числе серий представляющих татар степных районов полуострова Крым.
Был исследован материал из 50 погребений, проведены измерения 26 мужских и 10 женских черепов и длинных костей 10 индивидов [27: табл. 1-5]. Реконструированный рост погребенных мужчин в пределах средних значений, женщин - ниже среднего.
Для мужских черепов характерна брахикрания, при большой ширине черепной коробки в сочетании со средними значениями продольного и поперечного диаметров. Высота и ширина лицевого отдела средние, при умеренной профилировке в горизонтальной плоскости. Переносье средневысокое, нос средневыступающий, орбиты мезоконхные.