Обстановка в консерватории была такая. Когда я поступал, был конкурс из двадцати скрипачей. На нашем курсе учились пять скрипачей, два или три альтиста, два виолончелиста. Всё. А какие пианисты тогда препо-давали: Маранц22, Позняковская23 (!) Богомаз24 уже относилась ко второму по значимости эшелону. У нас не было какого-то разделения, все были как одна семья. К примеру, играла Берта Соломоновна «Времена года» Чайков-ского - все находились в зале. Позняков- ская сольно уже редко выступала в то время. Но она исполняла все скрипичные, виолончельные сонаты Бетховена, все его трио. Это был праздник. А я у неё в школе занимался по камерному ансамблю. Играл с Ритой Майер25 - в одном классе с ней учились. Помню, мы готовили сонату Бетховена на госэкзамен, и когда Позняковская садилась за рояль, мне становилось не то чтобы страшно... Этот ритм, эти пальцы, где каждая шестнадцатая на вес золота. О том чтобы ускорить, сделать в сонате Бетховена rubato и речи не было. Причём она была очень добрым человеком. Да и Берта Соломоновна тоже. Они все приходили на выпускные. Кстати, тогда не было разделения экзаменов по факультетам - была общая го-сударственная комиссия.
Родители меня содержать не могли, и я уже с первого курса работал. Но учился прилично. Сначала я работал в оркестре Радиокомитета, где Мадатов сидел концертмейстером, а позади - весь его класс.
-А в Радиокомитете вы участвовали в трансляциях или в записях?
- Мы работали утром два с половиной часа, и были прямые передачи. Сначала шла местная программа, а потом переключались на Москву. В связи с этим был забавный случай. Как-то Мадатов играл «Размышление» Чайковского и ему сказали: «Сергей Яковлевич, последние такты в эфир не попали». «Лишь бы в ведомость попали», - остроумно ответил он. Для студентов это был рай.
Потом, в день смерти Сталина, 5 марта 1953 года все оркестры Советского союза на радио были расформированы. Это не было связано с его смертью - чистое совпадение. То есть мы были предупреждены ещё в январе. И играли, помню, Вторую симфонию Рахманинова. Главным дирижёром тогда был Александр Давидович Шморгонер26 - оперный дирижёр (я потом расскажу ещё про Шморгонера). После него - Анатолий Алексеевич Людмилин27. Это были такие оперные «волки», что называется. Шморгонер был главным и в опере, и на радио, а я последний год работал в филармонии в оркестре. Он мне говорит: «Так, поехали с нами - Симферополь, Днепропетровск, Ялта». Чего не поехать? Я тогда был на четвёртом курсе. И поехал с ними. Где-то в Симферополе он подходит ко мне и говорит: «Ты хочешь в Ялте сыграть «Лебединое озеро?»» Ну, с одной стороны, мы едем на море. С другой - едем пахать. А там в балете три больших solo у скрипки. Я отвечаю: «Конечно, хочу». На спектакле был главный дирижёр Саратовской оперы, который сказал: «Вы заканчиваете консерваторию на будущий год - я приглашаю Вас концертмейстером оркестра».
Ну вот, идёт этот выпускной год, я работаю в филармонии. А раньше распределение шло таким образом. Приезжал чиновник из московского министерства или наркомата (не помню как называлось это подразделение). У директора консерватории собиралась комиссия, и начиналось распределение. Тогда ты был обязан три года отработать за то, что тебя бесплатно учили. «Так, на Вас три заявки: Саратовская опера, Свердловская опера и Свердловская филармония. Вы куда хотите?» - говорят мне. «Ну, я договорился уже с Саратовом». «Простите, там есть своя консерватория, вот, давайте, - опера или филармония?» Я спрашиваю: «У меня есть возможность до завтра подумать?»
В филармонии, извините, сидел концертмейстером Лёва Мирчин28. Фигура! У нас таких не было. Музыкант, великолепный концертмейстер оркестра с московской школой, учился у Льва Моисеевича Цейтлина29. Лев Мо-исеевич у Льва Моисеевича! И там разговора не было. Паверман вёл такую политику, чтобы всё было стабильно и никого не трогать. Тогда старались людей не обижать. Это сейчас выбор большой, хотя качество может быть не то. А Шморгонер знал об этих обстоятельствах, он меня нашёл и говорит так: «А вот я тебе гарантирую, что садишься на третье место, но через год ты будешь концертмейстером». Я отвечаю: «Там же люди работают. Нет». «Но никто не обидится», - говорит он.
- А тогда распределение шло по уровню мастерства?
- В основном по заявкам. Если не было таковых, то чиновник привозил заявки из других регионов: Томск, Омск и т. д.
- То есть сильный исполнитель мог попасть в глубокую провинцию?
- У меня друг есть, профессор в горном университете. Ему не хотелось ехать на станцию «Тайга». И он отправляет туда телеграмму: «Гарантируйте жилплощадь». В ответ прислали: «Гарантируем прокуратуру». То есть он был обязан по заявке поехать. Вы получили образование за счёт государства - извольте отработать. Потом ты уезжаешь куда хочешь. Может тебе там понравится, ты получишь жильё. Я работал в оркестре оперного театра: не было музыканта, который бы не получил квартиру. Я три раза в театре получал жильё по разным обстоятельствам. Был такой дирижёр в Перми - Борис Игнатьевич Афанасьев30. Когда он узнал, что у меня здесь неприятности с жильём, он возил меня по Перми и показывал на выбор квартиры. Естественно, что я там играл два спектакля.
Так вот, возвращаясь к рассказу... Я сел третьим. И получилось так, что концертмейстер оказался довольно пожилым человеком и ему стало трудно. Он вскоре ушёл концертмейстером же в Музкомедию - там полегче. Второй, очень хороший скрипач, выиграл конкурс в оркестр Московской филармонии, где тогда дирижировал Кондрашин. Когда я сел концертмейстером, Шморгонер уже уезжал в Пермь. На смену ему пришёл Анатолий Алексеевич Людмилин. Понимаете, какие тогда были оперные дирижёры? Ну, к примеру, мы все знаем этот вокальный квинтет из «Кармен». Так вот, Анатолий Алексеевич за неделю до спектакля «гонял» этот квинтет каждый день, да ещё в антракте проверял. То есть у них были спевки, детальная работа над материалом. Это сейчас модно - дирижёр должен прийти и только дирижировать, снимать «пенки». Извините, очень хороший дирижёр Рождественский31, правда? Мануальная техника безупречная. Я был на мастер-классе в Стокгольме в 1993 году, и так получилось, что жил на квартире у виолончелиста. Он тогда сказал следующее: «Мы сегодня расторгаем контракт с Рождественским». Я спросил: «А что такое, ведь такой дирижёр?!» Оказывается, он приходит на репетицию и через полчаса говорит: «У меня всё получается, а дальше - не моё дело». Дирижёр - это, прежде всего, педагог. Я не говорю, что ты должен учить с оркестрантами гаммы, но ты обязан сообщить, что тебе нужно. И больше за границу Рождественского никто не приглашал.
Забегая вперёд, я скажу, что после Шмор- гонера, после Людмилина, после Кирилла Кле- ментьевича Тихонова32 около месяца не было главного дирижёра. Сейчас, к слову, вообще нет главного дирижёра в оперном. Это вопрос, кто за что отвечает. Главный дирижёр должен знать каждого в театре. Короче говоря, у меня в консерватории заканчивал обучение квартет и я договорился, что в Красноярск прилечу на неделю позже. Звонит директор оркестра и говорит: «Срочно приходит новый главный дирижёр, нужно быть на месте». Начинается репетиция. Дирижировал некто Руттер33. На сцене, по-моему, была «Аида». Хор, певцы, оркестр. Через восемь тактов дирижёр останавливает и обращается к оркестру: «Я вас убедительно прошу на репетициях и, особенно, во время спектакля не разговаривать, потому что я отвлекаюсь и теряю строчку». Вечером я подал заявление, поскольку так работать было просто неинтересно.
Надо вернуться и рассказать про консерваторский период. В консерватории у нас оркестр был в 8:30 утра. Базировались мы в Малом зале (теперь зал им. Прокофьева). Стулья располагались впритык к сцене, стоял рояль. То есть симфонический оркестр там нормально разместиться не мог. И тогда консерватория арендовала клуб Свердлова (раньше он назывался клуб Профинтерна). Вот там с 8:30 занимался симфонический оркестр с Паверма- ном. Иногда дирижёры чередовались. Ставили оперы. Дирижировал Шморгонер. Помню, ставили «Царскую невесту», и когда мы уже пришли играть в оперу, по сравнению с театром в консерватории был высочайший уровень. Во-первых - оркестра, во-вторых - певцов. Юра Дементьев34 пел Грязного, Ульянки- на35 пела Любашу - потом все стали солистами Большого театра. Соколов36 пел Лыкова. Следующей оперой был «Онегин». Без меня ставили «Сорочинскую ярмарку». Была симфоническая программа и оперный спектакль своими силами.
Во всей консерватории училось 10-12 скрипачей. Два года я сидел концертмейстером. Несмотря на работу, не было такого случая, чтобы кто-то не приходил. Во-первых, нам было интересно. Дирижировали очень хорошие музыканты, причём, каждый - в своём жанре: Паверман - в симфоническом, Людмилин и Шморгонер - в оперном. Они знали оперную природу. Не то, что они «гонялись» за вокалистами: певцы позволяли себе ферматы. Женя Колобов37 вообще не терпел в «Травиате» ни одной ферматы. В La Scala в Милане публика не приходит либретто изучать, она приходит слушать верхние ноты у теноров. Если у певца взялась нота в «Аиде», он держит её. Колобов всё это «снял» и у него подобные вольности отсутствовали категорически. Но эти были дирижёрами ещё того поколения, они дружили с вокалистами, и, в общем-то, так или иначе, главное действу-ющее лицо в опере - это певец. Боря Штоколов38, с которым мы учились на одном курсе, говорил, что оркестр - это балалайка в руках певца. А я ему сказал: «Борька, ты дурак». Он возражал: «А голос?» Со мной на курсе учился и Юра Гуляев39.
У нас был квартет: я - первая скрипка, Миша Парашин40 - вторая, Чунихин41 - на альте, и Миша Балдаев42 - виолончель. Все потом сели концертмейстерами оркестра, а затем все дирижировали. Квартетом мы занимались ежедневно по два часа. У нас на радио сохранилась запись Шестого квартета Глазунова. На столе в 54-ом кафедральном классе была афиша концерта класса Мадатова. Ира Новицкая43 играла первую часть концерта Бетховена, я играл вторую и третью части концерта Брамса, Володя Беляев44 (потом солист фи-лармонии) играл Паганини. Паша Кауфман45, которая сначала была концертмейстером оркестра в Перми, потом - в Нижнем Новгороде, играла «Рондо-Каприччиозо». Я к чему это веду? Что музыкантов было мало, но все были профессионалами. Я ничего не говорю - в консерватории работают люди знающие, но тогда были люди значимые. То есть люди, которых знала вся страна. Приезд Цомыка и Затулов- ского46 - это было большое событие. Когда они с Позняковской играли трио Чайковского - это было нёчто. Педагогические концерты были редкими в консерватории, но они имели большое значение, потому что это был просто праздник, это было исполнение на высочайшем уровне.
В 33-м году был Всесоюзный конкурс, и Цомыку было 16 лет. Первые премии получили Гилельс47, Цомык. По-разному жизнь складывается. Я про себя говорю: вся жизнь - случай. Вот если не было бы войны, я тогда не попал бы сюда, к Столярскому. Практически учась в нашей консерватории, я учился у москвичей. Причём, когда Мадатов уехал к Кондрашину концертмейстером, никакой аспирант не был приглашён преподавать, а был Затуловский.
- Расскажите, пожалуйста, более подробно о Затуловском.
- Он учился вместе с Ойстрахом в Одессе. Затуловский для Столярского был предпочтительнее Ойстраха. По-разному складывается судьба. Во-первых, работоспособность Ойстраха, во-вторых, необычайное благород-ство как человека. Комплекс. Ведь маленькие дети - это одно, пока ими управляют. Вот из всего «выводка» Столярского фактически один Буся Гольдштейн был талантливейшим парнем! Потрясающий скрипач. Ну и что? А Ойстрах - это Ойстрах. Недаром сейчас вымолвил такое: «Давида Фёдоровича уже давно нет в живых, а он играет всё лучше и лучше». Когда мы сейчас слушаем Ойстраха и более вооружённых (в смысле каприсов Паганини и всего остального) скрипачей, то всё равно Ойстраху нет равных. Я помню, когда я ещё был студентом, в филармонии он играл Пятый концерт Моцарта. В антракте мы вокруг него становились, и было такое ощущение, как будто ты подошёл к Рафаэлю, к челове- ку-небожителю. Чем значимее человек, тем он проще. Потом, когда Белкин48 учился у Ян- келевича в Москве, я заходил в консерваторию. Как-то я встретил Ойстраха в коридоре, и он сказал: «По-моему, вы из Свердловска?» У меня дрожь такая в коленках - рядом с Ой-страхом стою! И когда я первый раз сидел в жюри конкурса Чайковского - сначала юношеского, в 1992 году, - шёл по этой лестнице и сидел в Большом зале в жюри, я оглядывался - куда я попал? Или заходил в профес-сорский буфет и думал: «Здесь были Ойстрах, Гилельс, Софроницкий49, Ямпольский50». Вот вы спрашивали о Затуловском. Он очень рано сошёл как солист. Камерную музыку Марк Леонтьевич играл с Позняковской, и когда уехал отсюда в Гнесинский институт, преподавал камерную музыку.
- А в каком году он уехал?
- В году шестидесятом. И умер очень странно. Я, допустим, был в Испании с оркестром «BACH» и у меня был такой график: с десяти до двух репетиция, потом встреча под рояль с иностранцем-солистом, который будет завтра, потом выезд за сто километров на границу с Францией, где у нас тридцать градусов, а проехав тоннель - двенадцать. Возвращались. И этот солист должен тебя повести в кафе, а там кафе закрывались с последним посетителем. То есть, пока человек сидит и ест, заведение не закроется. И так десять дней подряд. Я приехал, у меня сердце прихватило: я в горном районе живу, на Гурзуфской. Я к чему это веду? Меня на три недели - в кардиологию, прописали какие-то лекарства. А он не знал, что у него больное сердце. И в 69-м году в жару в центре Москвы у него был приступ - он упал насмерть сразу. А вот если бы у него, как у меня, были в кармане таблетки - взял, и всё бы обошлось. Человек он был замечательный. Я помню, был на гастролях в Кисловодске, а он там отдыхал. Он пришёл на спектакль и сказал: «Знаете, вы сделали успехи». (Он называл меня на «вы» - я у него всего год проучился.) Ведь самое сложное, когда остаешься без учителя. То есть ты сам должен «вобрать» в себя то, что ты знаешь. А часто бывает много случаев, когда без педагога человек ничего не может.
Но вернусь к рассказу. И одновременно там был на гастролях оркестр Московской филармонии. Ну, зарплаты у них были меньше, чем в Госоркестре, поэтому их музыканты играли у нас - не хватало исполнителей. И вот Мадатов как-то привёл Кондрашина. У них тогда образовалось вакантное место концертмейстера вторых скрипок. Шла «Спящая красавица», там большой антракт, solo скрипки. Кондра- шин послушал и предложил, чтобы я сыграл несколько концертов на этом месте. Вроде, договорились, всё. Потом началось: нет прописки - нет работы, нет работы - нет прописки. В общем, всё это заглохло. И я нисколько не расстраиваюсь.
В 93-м году, когда я был в Швеции, там был модный сейчас дирижёр оркестра de Paris Пааво Ярви - сын Неэме Ярви51. Он советский дирижёр, работал в Эстонии. Так вот, концерт Пааво Ярви с Стокгольмским оркестром, меня ребята из оркестра повели на концерт. Потом они предложили: «Давайте зайдём в артисти-ческую, мы вас представим». Я захожу в артистическую, а она огромная. Кстати, наш школьный оркестр играл в Konserthuset. И там в углу, я вижу, стоит Неэме Ярви. Он меня увидел и говорит: «О, московская филармония!» Представляете? То был 55-й год, а здесь 93-й. Ну, музыканты всегда друг друга узнают.
Когда я закончил школу, Готсдинер работал, кроме десятилетки, в оркестре филармонии. У них были такие длительные гастроли: они садились в вагон и ехали до Дальнего Востока. Они жили в вагоне. И как только он уезжал, я занимался в школе со всеми учениками. Белкин был в первом классе. Вскоре Готсдинер уехал в Ленинград. И встал вопрос: у кого будет учиться Белкин? Шварц категорически отказался.