«Далекое», на наш взгляд, отсылает к чеховской пьесе «Три сестры» не столько актуализацией известного рефрена «В Москву!», сколько использованием чеховских художественных принципов для решения современной писателю «проблемы среды и времени».
По замыслу автора, командир военного корпуса Малько оказывается на таежном разъезде Далекое. Это, пусть и вынужденное, пребывание в течение суток «одинокого» салона-вагона номер девять сорок три на удаленном разъезде становится «небывалым событием» в жизни местных обитателей. Заметим, что возникшая сюжетная ситуация, именуемая в современном литературоведении «военные на постое», имеет богатую историко-литературную традицию. Достаточно вспомнить, наряду с «Тремя сестрами» А. Чехова, «Станционного смотрителя» А. Пушкина, «Коляску» Н. Гоголя, «Вечного мужа» Ф. Достоевского и др. Останавливаясь на время в провинциальном городе, военные вносят существенные перемены в привычную, устоявшуюся жизнь (подробно об этой сюжетной ситуации применительно к пьесе «Три сестры» см. [Печерская, 2002, с. 108]).
Помимо того, что события разворачиваются в провинции, в пьесе «Далекое» присутствуют и другие формальные признаки данной сюжетной ситуации, обнаруживающие параллели, прежде всего, с пьесой «Три сестры». Это разделение персонажей на военных и штатских (причем представление о военных романтизируется), любовная коллизия, оппозиция кочевая жизнь («одинокий салон- вагон») - оседлость («чистенький домик с вывеской: “Разъезд Далекое”»), двойственное положение героя, формально находящегося на службе, но, ввиду сложившейся ситуации, проявляющего качества обыкновенного человека.
В «Трех сестрах» отец Прозоровых «был генерал, командовал бригадой» [Чехов, 1978, т. 13, с. 119], в связи с чем уехал из Москвы. Сестры были всегда окружены военными, и Маша глубоко убеждена, что «самые благородные и воспитанные люди - это военные» [Там же, с. 142]. В «Далеком» представление о военных также романтизировано. Для пятнадцатилетней Жени, дочери начальника разъезда, военный «значит - вождь!» [Афиногенов, 1977, т. 1, с. 248]. Жениному представлению о командире корпуса («Молодой? Строгий? Высокий? Блондин?») созвучно восприятие командира Лаврентием, бывшим красноармейцем Особой Дальневосточной:
Седоватый такой. Плечи - во! Здоровяк! Веселый. <...> Сам из простых: тульского заводу оружейный слесарь. Герой! <...> Два ордена.
В гражданскую отличался [Там же, с. 254].
На деле Малько Матвей Ильич оказывается невысоким, плотным, «с густой проседью и большой головой на широких плечах» [Там же]. Подобно тому, как в «Трех сестрах» интерес к новому офицеру Вершинину снят прозаической характеристикой («жена, теща и две девочки»), появление «вождя» предваряется обыденной репликой его коменданта: «Воды бы мне, товарищ Корюшко. Самовар пора ставить» [Там же, с. 251]. К тому же оказывается, что «он нездоров и очень устал», а сопровождает его жена - Вера Николаевна.
Сам командир появляется в разгар спора Геннадия и Лаврентия о великих людях:
Л а в р е н т и й. <...> Будённый, Котовский, Клим... <... > Великие
люди!
Г е н н а д и й. Сименс тоже великий человек. И Юз, и Бодо, и Морзе.
<...> Изобретатели... телеграфные аппараты изобрели.
Л а в р е н т и й. А кто изобрел гитару? <.> Сыграй Будённому на гитаре. <...> Мещанский инструмент. К слезливости располагает. Чужих жен ею можно приманивать, а не вождей [Афиногенов, 1977, т. 1, с. 254].
Уклонение от предмета спора и переход на личности обнаруживает главный конфликт этой персонажной пары - любовь к одной женщине, жене Лаврентия Глаше. В «Трех сестрах» в основе конфликта Солёного и Тузенбаха также любовь к женщине.
Кроме того, как и в чеховских пьесах, приобретают значение имена собственные, «говорящие» фамилии Болшев (Лаврентий) и Томилин (Геннадий). Они выполняют характерологическую функцию, указывая на жизненную философию героев. Допуская ошибку в правописании фамилии Лаврентия (Болшев - производное от «больше»), автор тем самым намекает на изъяны «великих» устремлений героя. Лаврентий Болшев, полгода назад вернувшийся из армии, «героем хочет сделаться, а в тайге какой героизм», «по Москве томится! В газетах желает быть напечатанным! Тоскливо ему на разъезде!» [Там же, с. 249]. Телеграфист Геннадий, наоборот, связывает свою жизнь с далеким разъездом: «На радиотехника заочно сдал. Мечтает сигналы с Марса поймать. Ловит японские станции. Японскую грамматику постигает» [Там же, с. 258]. А, главное, «томится» по Глаше, не представляет своей жизни без нее. Несмотря на романтизированно- героические намерения Лаврентия, симпатии окружающих не на его стороне. Особенно непримирима Женя: «Скажи, какой героизм - от жены с ребенком уйти! Ненавижу!» [Там же, с. 249]. Глаша единственная, кто относится к позиции мужа с пониманием:
Лавруше уйти надо. <...> Тесно ему со мной. Я ему жизнь ломаю.
И сознаю это я сама. Не держите вы Лаврентия, дайте ему уйти. Ему надо героем сделаться. Очень вас прошу: отпустите [Там же, с. 261].
Лаврентий, подобно чеховскому Вершинину, тяготится женой:
А я жену на себе таскать обязан и Петьку. Семья меня давит, Глаша, семья. Как горб она мне сейчас. Рано сынком обзавелся, не рассчитал. Думал - смирюсь, утихну. Не утих. Распалился я на Москву. Но только один, один я должен идти, Глашура [Там же, с. 270].
Сравним с позицией Вершинина:
У меня жена, двое детей, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее, ну, а если бы начинать жизнь сначала, то я не женился бы.
Нет, нет! [Чехов, 1978, т. 13, с. 132]
Характер Лаврентия является практически «цитатой» из Вершинина:
Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился. Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему? [Там же, с. 143]
Примером «другой» любви к женщине является отношение к Глаше Геннадия. Его признание стилистически сближается с объяснениями влюбленных в Ирину Солёного и Тузенбаха:
Я знаю, что Вы меня не полюбите. Вы только не говорите «нет», и я буду счастлив. Вы - мое самое далекое счастье. Дальше Москвы, дальше
Марса. Что я хочу сказать - не знаю. Я тороплюсь, я должен говорить с вами и держать вашу руку в своей... Только не говорите «нет»! Счастье мое! Грусть моя! [Афиногенов, 1977, т. 1, с. 268].
Сравним у А. Чехова:
С о л ё н ы й. Я не могу жить без вас. <.> О, мое блаженство! (Сквозь слезы.) О, счастье мое! <...> Первый раз я говорю о любви к вам, и точно я не на земле, а на другой планете. <.> Насильно мил не будешь, конечно...
Но счастливых соперников у меня не должно быть. [Чехов, 1978, т. 13, с. 154]
Т у з е н б а х. Через час я вернусь и опять буду с тобой. (Целует ей руки.) Ненаглядная моя. (Всматривается ей в лицо.) <.> Ты будешь счастлива. Только вот одно, только одно: ты меня не любишь! [Там же, с. 180]
Известно, что в «Трех сестрах» А. Афиногенова особо восхищала замена А. Чеховым монолога Андрея в последнем акте словами «Жена есть жена»: «Это блестящий пример такого “снятия” текста, при котором само снятие возвращается и узнает себя в себе. “Жена есть жена” сгущает все предыдущие рассуждения о мещанстве и, ничего не теряя из откинутого текста, подымает текст до предельной краткости, выразительности существа» [Афиногенов, 1931, с. 139]. Однако в пьесе «Далекое» представление жены начальником разъезда Корюшко высокопоставленному лицу («Вот, позвольте представить: жена, так сказать» [Афиногенов, 1977, т. 1, с. 261]) имеет иную смысловую наполненность. В герое А. Афиногенова, считающем себя и свою работу незначительными («Вы, так сказать, наш дорогой гость. Конечно. здесь у нас тайга, пустыня, работа наша маленькая. может, не стоит вас утруждать.» [Там же, с. 255]), обнаруживается чеховская трактовка маленького человека, испытывающего страх перед начальством. Его речь стилистически отсылает к чеховскому рассказу «Толстый и тонкий»: «Это вот, ваше превосходительство. жена Луиза, лютеранка, некоторым образом.» [Чехов, 1975, с. 251]. Маленький человек не вписывался в каноны соцреализма, поэтому неслучайно командир корпуса всячески старается повысить самооценку начальника разъезда: «Рапорт ваш принимаю с удовольствием. Но отмечаю недооценку разъезда и собственной работы. У нас незаметных разъездов нет» [Афиногенов, 1977, т. 1, с. 256].
Жена начальника разъезда является полной противоположностью чеховским женщинам. Сам А. Афиногенов утверждал, что «за Любой лежат живые женщины, которых я знал и встречал» [Там же, с. 538], подчеркивая тем самым ее «нели- тературность». Она «высокая, сильная, лохматая, с ружьем и мешком на спине» [Там же, с. 261]. Свое имя - Любовь - героиня оправдывает любовью к отнюдь не женскому занятию - охоте. Проверяя винтовку Матвея, Любовь убивает птицу:
В л а с (подобрал птицу). Убили. Летела себе - и фик!.. Никому не дано знать часа его кончины! оттого и летают и суетятся, и ищут лучших мест. А если б знали. кого на каком разъезде в землю опустят. [Там же, с. 262]
Тем самым актуализируется «птичий» мотив, проходящий через все чеховские пьесы и достигающий своей кульминации в «Чайке». В «Чайке» чучело птицы становится образом-символом загубленной «от нечего делать» человеческой жизни, в «Трех сестрах» «птичий» мотив связан с семантикой свободы, полета, возможностью, как вольные птицы, сорваться с места и улететь навстречу счастью. В «Далеком» переплетаются «птичьи» мотивы обеих чеховских пьес, благодаря чему тема предназначения человека переводится в философский аспект и получает трагическое наполнение.
Кроме того, в контексте узнаваемых чеховских мотивов замысел Матвея Малько по освоению тайги (соболиный питомник, разведка золотых приисков), возможно даже помимо воли автора, получает пессимистически-тревожное наполнение, отсылая к пьесе «Дядя Ваня». Астров рисует картину гибели всего живого из-за неразумного хозяйствования:
Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи... <...> Лесов все меньше и меньше, реки сохнут, дичь перевелась, климат испорчен, и с каждым днем земля становится все беднее и безобразнее [Чехов, 1978, т. 13, с. 72-73].
Слова Астрова подхватывает Елена Андреевна, придавая им универсальный смысл: «... прав этот доктор - во всех вас сидит бес разрушения. Вам не жаль ни лесов, ни птиц, ни женщин, ни друг друга» [Там же, с. 74]. В пьесе «Далекое» Астрову вторит Влас: «Убиты птицы, дерево на костре. Все умирает и распадается.» [Афиногенов, 1977, т. 1, с. 274]
Лаврентий восхищается неуемным интересом Малько:
Ох, человек! Загонял. Какие тропы в тайге? Где Шилка в Аргунь впадает, где Аргунь в Амур, да откуда реки текут? Можно ли до границы тайгой пройти, да водятся ли барсуки, да чем их ловят? <.> Показал мне на карту, - на ней наш разъезд помечен, а вокруг - значки, полоски, и у каждой особенное значение. Боец, говорит, должен первым делом к местности приспособиться [Там же, с. 269].
Опять-таки с учетом чеховского фона, упомянутая карта ассоциируется с картограммой уезда, нарисованной Астровым:
Картина нашего уезда, каким он был 50 лет назад. Темно- и светлозеленая краска означает леса. Где по зелени положена красная сетка, там водились лоси, козы. Я показываю тут и флору, и фауну [Чехов, 1978, т. 13, с. 94].
Внимание Малько к местности, продиктованное, в первую очередь, его профессией, благодаря чеховским ассоциациям обнаруживает в командире Малько, подобно Астрову, любовь ко всему живому, беспокойство о будущем, хотя и с поправкой на социалистическую «созидательность».
Помимо человека, серьезную угрозу для тайги несет огонь. В пьесе упоминается об отдаленном пожаре: «В прошлом году тайга далеко горела, а у нас дымом пахло» [Афиногенов, 1977, т. 1, с. 265]. В «Трех сестрах» пожар не коснулся дома Прозоровых, однако эта экстремальная ситуация является одним из кульминационных моментов пьесы, обнажая истинную человеческую сущность многих персонажей. На наш взгляд, упоминание А. Афиногеновым в пьесе пожара/огня имеет особое значение, выходя за бытовые рамки и обнаруживая переклички с чеховской двойственной символикой огня как уничтожения и очищения.
Обитатели разъезда «Далекое» опасаются огня («сухое нынче лето, легкий огонь») и принимают все меры предосторожности: Люба, сопровождая гостей на охоту, предусмотрительно «притушила спичку» закурившего. Однако в ожидании охотников женщины раскладывают костер: «мошкару согнать» и саламату сварить. Этот горящий на опушке костер, отсылая к «Дяде Ване», воспринимается как метафора смысла жизни. Вспомним у А. Чехова:
А с т р о в. Знаешь, когда идешь темной ночью по лесу, и если в это время вдали светит огонек, то не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих веток, которые бьют тебя по лицу... Я работаю... но у меня нет огонька» [Чехов, 1978, т. 13, с. 84].
Приглашая Веру приехать через год, Женя обещает не только станцию убрать, побелить, лозунги повесить, но и костер громадный развести. В «Далеком» на фоне костра, подобно тому как в «Трех сестрах» на фоне пожара, разворачиваются кульминационные события пьесы: обитатели разъезда узнают о болезни Малько, происходит объяснение сначала Геннадия и Глаши, а потом - Лаврентия с женой, разворачивается «дискуссия» о смысле жизни, смерти и бессмертии между молоканином Власом и Матвеем Малько.
Тема смысла жизни - одна из важнейших тем в пьесе «Три сестры». Об этом постоянно размышляют и философствуют все персонажи. Первоначальные реплики Власа («Хе-хе!.. Люблю, когда люди сердятся! И сам люблю людей огорчать! Ибо лучше открытое обличение, нежели скрытая любовь!» [Афиногенов, 1977, т. 1, с. 254]), а также неприязнь окружающих к нему ставят этот образ в один ряд с чеховским Солёным. По выражению Корюшко, «он... знаете, оригинал» [Там же, с. 252]. Эпатажное поведение Солёного также претендует на оригинальность. Как и Солёный, Влас заядлый спорщик: «Пришел я спорить, Лаврентий. И пусть высокое начальство рассудит нас» [Там же, с. 274]. Солёного постоянно сопровождает мотив смерти («руки пахнут трупом» и проч.). Влас настойчиво требует ответа на вопрос: «Почему человек боится смерти?» [Там же, с. 255].