Институт мировой литературы им. А.М. Горького РАН
Московская духовная академия РПЦ
О происхождении текста 1-й редакции первой службы Владимиру Великому
В.М. Кириллин
Москва, Россия
Аннотация
В статье рассматриваются особенности структурной и идейно-семантической организации текста первоначального богослужебного последования в честь святого Владимира Великого; затрагиваются вопросы зависимости неизвестного гимнографа от богослужебной традиции и его творческой самостоятельности; определяется потаенная задача славления князя. На основе анализа содержащихся в разных гимнических строфах примет предметного и топографического характера обосновывается гипотеза о месте составления службы.
Ключевые слова: гимнография, служба, канон, редакция, прототип, образец, Октоих, Богоматерь, авторская мотивация, Новгород, икона «Знамение»
Гимнография, посвященная святому крестителю Руси, формировалась, как установлено, с XII по XVII в. и зафиксирована последованиями двух служб. Первая служба Владимиру сохранилась в большом числе рукописей, самый ранний список ее 1-й редакции, краткой1, - РНБ. Софийское собр. № 382. Л. 67-71 - датируется серединой XIV в.2; самый ранний список ее 2-й редакции, пространной3, - РНБ. Собр. Кирилло-Белозерского монастыря. № 442/669. Л. 237 об.- 246 об. - относится к XV в., а окончательный ее текст стабилизирован печатной служебной минеей 1629 г.4 и позднейшими переизданиями последней 1646, 1691, 1741, 1750, 1754, 1793 г. Самый ранний список второй службы, «исторической»5, - РНБ. Собр. Кирилло-Белозерского монастыря. № 375/632. Л. 104 об.-116 - теперь датируют концом XV в. [Милютенко, 2008, с. 211]. Судя по малому числу сохранившихся рукописных копий [Милютенко, 2019, с. 102] и по печатным минеям, вторая служба осталась вне общеупотребимой русской литургической практики. При этом наряду с текстами последований в честь Владимира Святославича, отдельно от них и постепенно соединяясь с ними, бытовали еще некоторые стихословия в составе разных сборников, например, в сборнике новгородца Матвея Кусова 1414 г., или в Стихираре Кирилло-Белозерского монастыря XVI в., или же в составе некоторых списков службы святым Кирику и Иулитте [Милютенко, 2008, с. 206-210, 491-496].
Казалось бы, какая-то ясность относительно истории формирования гимнографии в память о Владимире достигнута: в XI или XII в. могли появиться первые песненные славления князя; в XIII или XIV в. был составлен первый, краткий, вариант службы ему; в XV в. или раньше на этой основе - за счет обогащения текста независимо от него бытовавшими отдельными и специально созданными новыми гимнами - начала складываться пространная редакция последования, развитие которой завершилось к XVII столетию; но по ходу ее текстуального утверждения в конце XV в. - как дополнение или как альтернатива - возникла еще одна служба, «историческая», в церковном обиходе, правда, не удержавшаяся. Во всех случаях, однако, имена церковных поэтов, авторов жанрово различных стихословий и канонов, а также составителей последований неизвестны. В самой общей форме и без каких-либо оснований высказывалось только предположение, что ксозданиюпервых гимновВладимиру мог иметь отношениеживший еще в XI в. насельник Киево-Печерского монастыря Григорий [Филарет (Гумилевский), с. 23; Макарий (Булгаков), т. 1, с. 71, 250; т. 2, с. 201; Никольский, 1858, с. 404; Никольский, 1906, с. 444; Спасский, с. 83-85; Серегина, с. 69; Василик, 2013, с. 69], а к позднейшей правке 2-й редакции первой службы мог быть причастен в середине XV в. знаменитый Пахомий Логофет [Яблонский, с. 211; Спасский, с. 84].
Вот, собственно, и всё. Как видно, картина этой истории весьма схематична. Например, любопытно было бы понять, что послужило прототипом для службы святому, прежде всего в ее первоначальной редакции, какой именно богослужебный текст был использован неизвестным составителем как словесно-мелодический образец. Большой интерес также представляет и проблема привязки исходного текста службы к определенному региону в границах расселения древних русичей. К сожалению, вопросы эти почти не тронуты в научной литературе, хотя содержательные особенности последования привлекали внимание исследователей [Славнитский, с. 218-224; Василик, 2019, с. 132-145; Джиджора].
Отвечая на вопрос о гимнографическом образце, можно уверенно утверждать, что таковым для первой службы Владимиру была не служба мученикам Кирику и Иулитте, в состав ранних списков которой включались (вероятно, по причине общего дня памяти) отдельные стихословия вчесть киевского князя6; и не службаравноапостольномуимператоруКонстантину, с которым просветитель Руси неизменно сравнивался с самого начала его почитания [Кириллин, 2016]; и, наконец, не служба благоверным князьям Борису и Глебу, в день памяти которых, 24 июля, первоначально читали и Житие Владимира [Сводный каталог, 1984, с. 161; Романенко, с. 201]. Вместе с тем можно не сомневаться в подражательном характере работы неизвестного гимнографа, хотя заметна и его творческая самостоятельность.
В этом отношении стоит обратить внимание на третью стихиру7 вечерни 8-го гласа из службы Владимиру: «Радуйся руская похвало. радуйся вп>рьнымъ правителю. радуйся блаженый Володимире. радуйся началнице нашь. радуйся впрп забрало. радуйся чюдо чюдомъ преславное. притекающимъ пристанище тихое. радуйся всесвятый. радуйся корени впрп. и молебнице молящимътися. и величающимъ тя втрно»8. Бесспорно, данный текст составлен по образцу субботних стихир Пресвятой Богородице того же, 8-го, гласа из Октоиха: «Радуйся Богоматерь асепттая, радуйся источниче живота втрнымъ источающь, радуйся всЬхъ владычице, и госпоже твари благословенная, радуйся асенепорочная препрослааленная... радуйся атрныхъ надежде... радуйся... человЪковъ заступление. радуйся прибежище... радуйся источниче, источающь воды притекающимъ къ тебі»9. Но вместе с тем очевидно, что русский песнотворец традиционную форму величания наполнил новым, в соответствии с собственными чувствами и мыслями, содержанием, причем, кстати, совершенно независимымотужеимевшихся проложно-житийных хайретизмов Владимиру10, что дополнительно указывает на его суверенную изобретательность. Думается также, что переделка мариологического текста в похвальные обращения к святому князю была обусловлена не только опорой на авторитетный стандарт. Вероятно, гимнограф руководствовался еще и неким отвлеченным мотивом, который определялся конкретными обстоятельствами его работы над последованием службы (если, разумеется, допустить синхронность этого процесса или даже его единоличность). Ниже я постараюсь обосновать предположение о дополнительной авторской мотивации.
Свое лицо певец крестителя Руси являет также и при составлении других текстов службы, сопровождая конкретные хвалебствия Владимиру и оценочные суждения о нем мотивирующими их размышлениями о бытии просвещенного им народа.
Так, первая стихира славословит победу христианства в лице великого киевского князя над язычеством: «О преславное чюдо. величавый разумъ. погубляется днесь и рыдають всячьская лукавая воиньства (образ гордых и заблуждающихся сил. - В. К.). видяще вітві сікуща вседичьное11, силою Божиею богосажаемое, и прославляемое, и світло вінчаемое от Бога, великаго Василия...». Здесь имеется в виду преображение дикого язычника Владимира в светоносного христианина Василия - тема благой перемены, поднятая некогда еще митрополитом Иларионом. Кстати, по-видимому, эта стихира составлена в уподобление стихирам крестным 8-го гласа из Октоиха («о преславнаго чудесе, живоносный садъ, крестъ пресвятый на высоту возносимь является днесь...», «о преславнаго чудесе, яко гроздъ исполненъ живота, понесый вышняго, от земли воздвизаемь крестъ видится днесь...»)12 или же в подражание стихирам того же гласа «О преславное чудо...», содержащимся в службе от 14 ноября по старому стилю святому апостолу Филиппу из 12-ти13. Во второй стихире крестителю Руси, текстуально независимой от образцов, тема первой развивается расширительно, уже по отношению ко всем его подданным: «Дивная чюдомъ пучина. жестосірдни бо разуми. иже вотще шатахуся. от лица днесь Василия веселяхуся. въ честній его церкви. царствует Христосъ Богъ. обр^гъ его яко Паула преже. и поставивъ князя вірнаго на земли своей», то есть черствые души, порознь блуждающие в язычестве, обрели радость, объединившись в Церкви Христа, который даровал Владимиру-Василию веру и утвердил его властителем на земле его14. Третьей стихирой, о чем уже сказано, тема похвалы вновь сводится к личности святого. Тогда как четвертая, «на стиховне», представляя собой саморефлексию народа Божия, почитателей святого, опять- таки содержательно оригинальную, обобщает смысл первых трех: «Началника благочестью. и проповідника вірі. и княземъ рустимъ верховнаго днесь. рустии сбори сшедъшеся восхвалимъ. великаго Володимира. апостоломъ равна. хвалами и піснми духовными. вінчаемъ глаголюще. Радуйся Христовъ воине прехрабрый. яко томителя врага доконча погубивъ. и насъ от льсти его избавивъ приде къ Христу Цесарю. но преблажене и всехвалне. миръ и здравие и тверду державу. моли Господа дати князю нашему, на поганыя побідьі. а душамъ нашимъ велию милость». Важно отметить: в этой стихире все оценки просветителя Русской земли отражают основные векторы его характеристик, известных по уже сложившемуся литературному преданию (благоначальник, вероучитель, Христов апостол и уничтоживший язычество ратник, губитель неправды), при том что в следующих далее тропарях15 воспевающего его канона16 они будут обогащены и новыми красками, и новыми семантическими нюансами.
Между прочим, канон святому Владимиру отличается аналогичными особенностями. Точнее сказать, у автора этой большой гимнографической композиции также был прототип, которому он следовал, но имелся и собственный замысел, для которого он нашел собственные слова и образы. В качестве вдохновляющего примера русский церковный поэт, вероятно, использовал «Канон святым славным и всехвальным апостолам» Феофана Начертанного, содержащийся опять-таки в Октоихе (последование утрени четверга)17. На связанность двух произведений указывают общий 6-й глас и общие ирмосы18, правда, в каноне Владимиру обозначенные только зачалами: «Яко по суху...» (песнь 1-я), «Ність свята якоже ты Господи...» (3-я), «Христосъ мні Богъ Господь.» (4-я), «Божиимь світомь ти.» (5-я), «Житийскаго моря...» (6-яХ «Хладодавцю убо пе(щь).» (7-я), «Из пламени святымь росу.» (8-яХ «Бога человекомъ неудоб(но).» (9-я)19. Остается только заключить: то, что именно канон апостолам воодушевил русского поэта, было, без сомнения, обусловлено изначальным почитанием крестителя Руси именно как равноапостольного святого.
Однако составитель первой службы Владимиру руководствовался и другими гимнографическими образцами.
За третьей песней канона у него следует седален20 4-го гласа « Скоро вари княже. верным наставнице. врази бо хулять и претять намъ, Христовъ угоднице, и погуби втрою твоею борющихся с нами, да навыкнуть славити и чтити твою память. намъ же проповідающимь тя. спасай от всякаго гніва». Оказывается, и эта песнь создана по подобию октоичной песни с таким же началом и на такой же глас: «Скоро предвари прежде даже не поработимся врагомъ хулящимъ Тя и претящимъ намъ, Христе Боже нашъ. Погуби крестомъ твоимъ борющыя насъ, дауразумеютъ, како можетъ православныхъ втра молитвами Богородицы, едине Человіколюбче» (седален крестный по 2-м стихословии в среду утра)21. Но при этом, что выявляется сравнением, певец Владимира, подражая, лишь использовал некоторые лексемы прототипа в качестве исходных. В итоге он совершенно преобразил текст, обращенный к Иисусу Христу как защитнику верующих в Него от христоборцев, в текст, славящий киевского князя как губителя тех, кто является противником его почитания. Кстати, аналогичное подражание крестному седальну обнаруживается и в Служебных минеях конца XI в., в последовании от 28 сентября по старому стилю, воспевающем, только совершенно по-другому, святого мученика Вячеслава Чешского: «Сід(ален). Глас 4 под(обен) Скоро вари. Днесь ангели съ человекы радуються вкупі обьщемъ веселиемь. небо и земля світьло ликуеть ти, святе. И мы грішьнии приліжно ти въпиемъ...»22. Кстати сказать, в службе Вячеславу имеются еще две стихиры, тождественные по распеву стихире «О преславное чудо...»: «Трьсвітльїми зарями пресвітло...» и «Грядіте вьси вірнии...»23, и канон с теми же ирмосами 6-го гласа, но, естественно, с другими тропарями. Отмеченные здесь и выше совпадения, по крайней мере, позволяют предполагать, что автор первой службы Владимиру мог соотносить свой гимнографический труд кроме Октоиха также и с хвалебственными последованиями собеседнику Христа апостолу Филиппу и просветителю Чешской земли князю Вячеславу.
Однако если известные ирмосы как готовые песненные строфы и их мелодическая константа в целом послужили для творца канона Владимиру вдохновляющей опорой, то при составлении тропарей он был совершенно самостоятелен, хоть и следовал традиции. Больше того, можно думать даже о его некоторой структурно-содержательной системности. Так, помимо того, что к ирмосам каждой песни (вторая, естественно, отсутствует) он неизменно придумывает по три24 тропаря на тему славления крестителя Руси, а также по тропарю богородичному, первые тропари первых трех песен тематически христологичны в том смысле, что они упоминают в качестве главных события, происшедшие именно по воле Христа («... прославимъ Христа, иже світло прославилъ честьнаго Володимира.»; «...очьный недугъ отърлъ еси, Милостиве, Твоимь крещениемь»; «Чюдо преславно и страшно неизглаголаньно свершаеть Владыка Христось...»), тогда как первые тропари 5-й - 9-й песен восхваляют именно и прежде всего князя («Днесь ангели Божии радующеся... в память твою святую, спасл бо ны еси всих.»; «Силою твоею попрань есть сотона... и побідника намъ Христось явиль тя есть.»; «.известися внукъ преблажене Олгы, Констянтинь же новый, великый, Христу явися Василие.»; «От безбожных идоль всіхь нас избавиль еси. отче вірнмхь князь.»; «.масльная вітвь многоплодная ты бываеши виньное вьзращение кисті дві созрілій.»). При этом сопоставление первых тропарей рассматриваемого канона в плане их тематики, например, с первыми тропарями октоичного канона апостолам обнаруживает тематическую разноголосицу последних. Так что вывод о некоей планомерности неизвестного русского гимнографа не лишен оснований. Между прочим, она обнаруживается и при анализе содержательной структуры песен владимирского канона в целом.
Характерна, например, 1-я песнь. В самом деле, если сублимировать конкретный смысл всех составляющих ее строф, то они окажутся связанными с идеей славления, воспевания, хвалы. Так, ирмос есть призыв к молящимся возгласить («поимъ») «Богу побідную піснь», как некогда славил Его («вопияше») Израиль, «по суху пішешествовавю.. по бездні стопами, гонителя фараона видя потопляема»25. Первым тропарем гимнограф также побуждает молящихся славить («взопиемъ и прославимъ») Христа, который «світло прославилъ честьнаго Володимира». Во втором тропаре автор от себя лично просит Бога («Ты... Дарителю благыхъ... Спасе») развязать («разрішая») ему путы языка («съузу языку») и обновить его «къ словословлению». В третьем тропаре утверждается, что Бог, который «къ Себі всихъ» зовет, как в древности «Моисия (и) Иисуса (Навина. - В. К.)», и «:ньіні въ сердці възгласи... достохвалного кънязя», то есть прославил. Наконец, тропарь богородичный, теперь уже от лица молящихся, восхваляет Богоматерь: «Честнійшю в^ховнихъ чиновъ, Тебе вси знаемъ и славимъ, Владычице, славящюю земных.». Полагаю, использованный в данном случае прием абстрагирующего обобщения семантики текста вполне убедительно выявляет идейнотематическое единство и взаимную связанность строф 1-й песни при их, однако, интонационной и целевой вариативности.